17 часть
Прошёл месяц после того утра с Оскаром. Месяц, который можно было назвать «холодным миром». Оскар, скрепя сердце, помог замять историю с моим номером. Официальной версией стало «обсуждение совместного благотворительного проекта в неформальной обстановке, которое затянулось». Звучало хлипко, но учитывая наши с Шарлем травмированные состояния и чистые, как слеза, расписания звонков (их проверили), сошло. Шарль публично извинился перед командой за свой «непрофессионализм», я получила выговор за «некорректное соблюдение субординации».
А наш договор... Он висел между нами, как застрявший в горле осколок. Мы не виделись наедине. Не писали. Наш взгляд в паддоке стал самым безопасным в мире — пустым, вежливым, быстрым. Казалось, мы стали идеальными исполнителями собственной сделки: дистанция, никаких эмоций.
Именно поэтому, когда меня пригласил на ужин Макс Ферстаппен, я сказала «да». Сразу, не раздумывая. Это было в духе договора, не так ли? «Без права ревновать или требовать большего». Макс был остроумен, циничен, невероятно талантлив и так же, как и я, помешан на контроле. Он был безопасен. Он не хотел «вселенную». Ему нужна была умная собеседница, которая не тупела от его статуса. И, возможно, что-то на одну ночь. Что тоже вписывалось в мои новые правила.
Наше первое свидание было в модном ресторане. Мы говорили о гонках, но как о шахматах — без фанатизма, с холодным анализом. Он смеялся над моими колкостями, а я ценила его невозмутимую, почти машинную логику. Это было... приятно. И совершенно не страшно.
Второе свидание было после гонки в Сильверстоуне. Мы пошли в паб с его командой. Было шумно, весело. Макс, расслабившись, положил руку мне на спинку стула. Это был нейтральный, почти дружеский жест. Но в тот самый момент я почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, как свинец.
Я обернулась. У барной стойки, в окружении своих людей из «Ред Булл», но будто в полном одиночестве, стоял Шарль. Он уже почти восстановился, шину сменили на поддерживающую повязку. Он смотрел не на Макса. Он смотрел на меня. И в его глазах бушевала буря. Не ревность в её простом, бытовом виде. Это было что-то первобытное. Животное. Взгляд хищника, который видит, как к его добыче приближается другой.
Я заставила себя улыбнуться, что-то сказать Максу, отвернуться. Но спина горела под этим взглядом. В рамках сделки я всё делала правильно. Так почему же у меня перехватывало дыхание?
Ситуация достигла пика на благотворительном вечере в Монако. Это был тот самый вид паддок-гламура, который я обычно ненавидела. Я пришла с Максом. Мы были «гостями», не парой, но его рука на моей талии говорила об обратном. Я позволила этому быть. Это был мой щит. Моя демонстрация — всем и, прежде всего, самой себе — что я свободна. Что договор работает.
И тут я увидела Шарля. Он был с кем-то из дочерей спонсоров — красивой, бесцветной брюнеткой, идеальной для светской хроники. Он улыбался ей, но его взгляд метался по залу. И нашёлся на мне.
Всю вечеринку я чувствовала эту магнитную бурю между нами. Когда я танцевала с Максом, я видела, как Шарль застыл у стойки, сжимая бокал так, что пальцы побелели. Когда Макс наклонился, чтобы сказать мне что-то на ухо (деловое, насмешливое), Шарль резко развернулся и вышел на террасу.
Я выждала десять минут, потом под предлогом «подышать» выскользнула вслед за ним.
Он стоял у перил, глядя на тёмное море, спиной к бальной суете. Плечи были напряжены до предела.
«Нарушаешь правила, Леклер, — сказала я тихо, останавливаясь в шаге. — Правила игры «кто кого перетерпит».»
Он обернулся. В свете из зала его лицо было жёстким, а глаза горели.
«Какие правила? Там, внутри, с ним? У вас свои правила?»
«У нас — ничего. Просто приятное времяпрепровождение. Как и договаривались. Ты же не ожидал, что я буду сидеть в келье и ждать, пока тебе снова понадобится «обезболивающее»?»
Мои слова были отточены и ядовиты. Я гордилась этим.
Он сделал шаг ко мне. Теперь мы были близко. Слишком близко для чужих людей.
«Приятное времяпрепровождение, — прошипел он. — Я видел, как он смотрит на тебя. Он не хочет «приятного времяпрепровождения». Он хочет тебя. И ты... ты позволяешь. Потому что так безопаснее? Потому что с ним ты не рискуешь почувствовать что-то?»
«Это не твоё дело! — голос мой дрогнул, выдавая слабость. — Наш договор чёток. Никаких прав на душу. Никаких прав ревновать.»
«Я не ревную! — он ударил кулаком по каменным перилам, и я вздрогнула. — Я... я в ярости. От того, что ты используешь его, чтобы доказать что-то мне. Или себе. Это саморазрушение, Лина. И это... это невыносимо.»
«А что выносимо? — я не отступала, поднимая лицо к нему. Мои глаза наполнялись предательскими слезами. — Что, по-твоему, выносимо? Твои ночные визиты, когда ты разбит? Моё ожидание, что ты снова разобьёшься? Мы заключили сделку, чтобы не причинять боли, помнишь? Но боль уже здесь. Ты принёс её с собой, когда постучал в мою дверь. А я... я просто пытаюсь её как-то пережить. Даже если для этого нужно пойти на ужин с твоим соперником!»
Мы стояли, дыша друг на друга, в пространстве, наэлектризованном обидой, страхом и той самой запретной, невысказанной правдой. Договор трещал по швам, и сквозь трещины прорывалось нечто дикое и неконтролируемое.
Он посмотрел на мои губы. Потом на глаза. Его рука поднялась, и он грубо, почти больно, стёр подступающую слезу с моей щеки большим пальцем.
«Я не могу это терпеть, — его голос был хриплым, сдавленным. — Видеть, как его руки касаются тебя. Слышать, как ты смеёшься над его шутками. Это... это сводит меня с ума. И это нарушение всех наших дурацких правил. Но я ничего не могу с этим поделать.»
«Значит, договор не работает, — прошептала я, чувствуя, как под его прикосновением всё тело охватывает дрожь. — Мы провалились.»
«Может быть, — он наклонился так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. Его дыхание смешалось с моим. — Может быть, мы с самого начала заключали не тот договор. Может быть, нам нужен был не «только секс», а... право на эту боль. Потому что если её нет, значит, и ничего нет.»
За его спиной послышались шаги и весёлый голос Макса: «Лина, ты тут? Нас ждёт аукцион, без тебя скучно!»
Шарль отпрянул, как ошпаренный. В его глазах мелькнула паника, а затем — та самая тёмная, собственническая решимость.
«Это не конец, — тихо и чётко сказал он мне, отступая в тень. — Это только начало. И теперь правила буду диктовать я.»
Он растворился в темноте террасы, а я осталась стоять, прижав ладонь к щеке, которую он только что касался. Сердце билось с безумной силой. Он назвал это правом на боль. И в этом была своя чудовищная правда. Потому что та пустота, что была во мне за ужином с Максом, была куда страшнее.
Я вернулась в зал, взяла Макса под руку, улыбнулась ему. Но внутри всё перевернулось. Договор о «взаимном использовании» был мёртв. Его убил не секс, а простая, примитивная ревность. И теперь на его руинах вырастало что-то новое, непредсказуемое и пугающее. Что-то, что больше походило на войну. И на признание. Самое опасное из всех возможных.