18 часть
Война была объявлена без единого выстрела. Но правила её были понятны сразу и безоговорочно. Шарль перестал скрываться.
На следующий же день после вечера в Монако он сделал то, чего не делал никогда — подошёл ко мне при всех. Не в тёмном проходе, а посреди паддока, когда я обсуждала с группой журналистов график интервью.
«Лина, извини за вторжение, — его голос прозвучал на удивление ровно, но достаточно громко, чтобы услышали все вокруг. — Забыл вчера отдать тебе это.»
Он протянул мне маленькую, изящную сумочку-клатч. Ту самую, которую я в суматохе оставила на террасе. В его жесте не было ничего интимного — только деловитая вежливость. Но глаза... глаза горели холодным, победным огнём. Он не просто возвращал вещь. Он публично, на глазах у всех, обозначал связь. То, что он был там, где я потеряла эту сумочку. То, что он поднял её. То, что теперь возвращает. Весь паддок — сплошные радары, улавливающие каждую частоту. И он это знал.
Я взяла клатч, почувствовав, как щёки пылают. «Спасибо, — выдавила я. — Я не заметила.»
«Всегда рад помочь, — он кивнул, и его взгляд на мгновение задержался на моих губах, прежде чем он развернулся и ушёл. Журналисты переглянулись. Сотни вопросов повисли в воздухе.»
Это было только начало. Он стал появляться там, где я была. Не навязчиво, но неумолимо. На кофе-брейке в спонсорской зоне — он оказывался за соседним столиком. На прогулке с Максом по паддоку — мы неизбежно натыкались на него, и он обменивался с Максом ледяными, полными подтекста репликами о настройках машин, глядя при этом на меня. Как будто я была той самой сложной трассой, которую он изучал.
Макс, в свою очередь, отреагировал с присущей ему прямой логикой. Он не спрашивал. Он просто усилил напор. Его прикосновения стали чаще, увереннее. Он стал звать меня не «Лина», а «белая», с каким-то своим, собственническим оттенком. Он словно принял негласный вызов. Я была полем битвы, на котором два альфа-самца мерялись силами, и мне от этой роты становилось всё хуже.
Апогеем стала пресс-конференция после квалификации. Мы с Оскаром стояли в сторонке, наблюдая за пилотами. Я старалась смотреть на Ландо, на Джорджа, на кого угодно — только не на него. Но периферийным зрением видела, как Шарль, отвечая на вопрос, жестикулирует. И его взгляд, будто случайно, раз за разом возвращался ко мне. Не быстрый, украдкой. Долгий, изучающий, открытый. Словно он отвечал не журналисту, а мне.
И тогда он сделал это. Прямо в камеру, в прямом эфире. Закончив ответ, он взял со стола перед собой бутылку воды. Сделал глоток. И, поставив её, провёл большим пальцем по горлышку — медленно, почти ласкающе. Этот жест был настолько интимным, настолько лишённым контекста здесь и сейчас, что у меня перехватило дыхание. Я вспомнила его пальцы на своей коже. И поняла: это было послание. Шифр, адресованный только мне. «Я помню. И это моё».
Весь мир этого не увидел. Но я — увидела. И, судя по мгновенно нахмурившемуся лицу Макса, который смотрел на монитор рядом, он — уловил. Что-то.
После пресс-конференции я почти бежала к себе, пытаясь скрыться. В служебном коридоре меня догнал Макс. Он не был зол. Он был холоден, как сухой лёд.
«Интересная тактика у твоего француза, — сказал он, блокируя мне дорогу. — Очень... наглядно.»
«Я не знаю, о чём ты.»
«Не надо, — он покачал головой. — Я не слепой. И не дурак. Вы с ним — какая-то грызня на костях. Я не хочу в этом участвовать. Я не люблю делить внимание трассы. И тем более — чьё-то ещё.»
В его словах не было обиды. Было раздражение человека, который ненавидит неэффективность.
«Макс, прости, я...»
«Не надо извинений, — он отступил, давая дорогу. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Ты забавная. Умная. Но ты вся в его драме, как в паутине. А я не люблю запутанные истории. Мне нужна ясная трасса. Удачи, белая. Вы с ним друг друга стоите.»
Он ушёл. Чисто, без сцен. Как и договаривались. Но его уход оставил после себя вакуум. Щит, за которым я пряталась, исчез.
И тогда появился он. Не успев я сделать и трёх шагов, из-за поворота вышел Шарль. Будто ждал. Будто знал.
«Ну что, — тихо спросил он. — Твой «безопасный порт» отчалил?»
«Доволен? — голос мой дрогнул. — Ты добился своего. Ты всё испортил.»
«Я ничего не портил! — он резко шагнул вперёд, заставляя меня отступить к стене. — Я просто перестал притворяться, что мне всё равно! Я смотрел, как ты пытаешься убежать в него, и... не выдержал. Этот договор был ложью с самого начала! Мы не хотим «только секс». Мы хотим всего. И боимся этого всего до дрожи!»
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, видела каждую ресницу, каждую мельчайшую трещинку в этой броне надменности.
«Что ты от меня хочешь, Шарль? — прошептала я, и в голосе прозвучала усталая капитуляция. — Признания? Что да, я ревную к той кукле на вечере? Что мне больно, когда ты игнорируешь меня? Что я думаю о тебе каждую минуту?»
«Да! — вырвалось у него, и он схватил мою руку, прижал её к своей груди, поверх повязки. Под ладонью я чувствовала бешеный стук его сердца. — Хочу именно этого! Хочу, чтобы ты сказала, что это ад. Что ты ненавидишь меня за то, что я ворвался и всё сломал. Но и ненавидишь себя за то, что пустила. Хочу той же боли, что чувствую я! Потому что если ты её не чувствуешь, значит, всё это было ни о чём!»
Его слова ранили и освобождали одновременно. Мы срывали с себя последние лоскуты притворства. Здесь, в гулком бетонном коридоре, пахнущем маслом и тоской.
«Хорошо, — сказала я, и слёзы наконец потекли по щекам, но я не пыталась их скрыть. — Это ад. Я в аду. Из-за тебя. И я не знаю, как отсюда выбраться.»
Он замер. Потом медленно, с бесконечной осторожностью, приблизил лицо и коснулся губами моих слёз. Сначала одной щеки, потом другой. Это был не поцелуй. Это было причастие. Разделение боли.
«Тогда останемся в нём вместе, — прошептал он мне в губы. — Потому что вне его — там, где нет ни тебя, ни этой боли, — для меня вообще нет жизни.»
Это была капитуляция. Обоюдная. Безоговорочная. Договор «только секс» был расторгнут. На его месте оставалось только это — сырое, опасное, всепоглощающее чувство, которое мы больше не могли отрицать. И стена, к которой он прижал меня, была больше не бетонной преградой между командами. Она была единственной опорой в мире, который кружился слишком быстро, сбивая с ног. А мы держались друг за друга — два сломленных пилота, которые только что осознали, что их самое страшное крушение — это падение друг в друга. И спасать уже было нечего. Оставалось только падать.