14 часть
Трещина не затягивалась. Она росла, расходясь ледяными паутинками под маской обычного дня. «До следующего раза», — сказала я. И эти слова теперь жили во мне, как паразит, отравляя каждый трезвый момент. Почему я не сказала «нет»? Почему он спросил?
Ответ, отвратительный и правдивый, пришёл сам, ворвавшись в сознание не как мысль, а как целый пласт воспоминания. Словно кто-то вырвал кусок стены, скрывавший самое начало этого ада.
---
Это было в Монако, за неделю до его срыва в стену. После одного из тех дней, когда напряжение в паддоке достигало точки кипения. Оскар намекнул, что нам всем нужно «выпустить пар», и затащил полкоманды в один из тех клубов, где свет слепит, а музыка бьёт в грудную клетку. Я не хотела идти, но отказываться было себе дороже — выглядело бы как слабость.
Он был там. «Феррари» тоже отмечали что-то. Мы оказались за одним длинным столом, заваленным бутылками. Сначала было неловко. Потом алкоголь сделал своё дело. Говорили о чём-то громком и бессмысленном. Смеялись. Наши взгляды цеплялись всё чаще. Оскар что-то говорил мне на ухо, но я уже не слышала. Видела только Шарля через стол. Он пил много. Не весело, а с каким-то отчаянным, методичным упорством. Как будто пытался затопить что-то внутри.
В какой-то момент мы оказались рядом у бара, заказывая очередной раунд. Музыка гремела, и чтобы услышать друг друга, приходилось наклоняться так близко, что щека почти касалась щеки.
«Ты сегодня выглядишь... иначе, — прокричал он мне в ухо. Его дыхание обожгло кожу. — Не такой колючей.»
«Это иллюзия, созданная текилой! — крикнула я в ответ, но улыбка не получилась. — А ты выглядишь так, будто пытаешься напиться до смерти.»
«Может, и пытаюсь, — его взгляд стал мутным, но в глубине пряталась та же знакомая боль. — Смерть от спиртного кажется менее болезненной, чем от... всего остального.»
Мы взяли бокалы и как-то само собой отошли от толпы, в чуть более тихий угол, упирающийся в стеклянную стену с видом на ночную гавань. Там было темно, и только отблески неонового света выхватывали части его лица.
«Я испортил ей жизнь, — сказал он вдруг, глядя не на меня, а на своё отражение в тёмном стекле. Голос был глухим, лишённым интонаций. — Знаешь самое мерзкое? Я до сих пор не уверен, как именно. Может, изменил. Может, просто был недостаточно... хорош. Недостаточно целым. Но факт в том, что я — разрушение, Лина. И я это знаю.»
«Перестань, — буркнула я, делая глоток. В горле першило. — Не устраивай тут исповедь. Я не твой духовник.»
«Ты единственный, кто не врёт, — он обернулся ко мне. Его глаза в полумраке казались бездонными. — Ты смотришь на меня и видишь человека. Проблемного, да. Но человека. А не... титул. Не скандал. Не кошелёк на ногах.»
«Это потому что я сама с бэкграундом «кошелёк с острым языком», — горько пошутила я.
«Именно, — он вдруг ухмыльнулся. Это была некрасивая, пьяная и безумно притягательная улыбка. — Мы с тобой... мы из одного теста. Сломанного. Неудачного. Мы не можем построить ничего нормального. Потому что мы сами не нормальные.»
Алкоголь ударил в голову, смешавшись с его словами в опасный коктейль. Всё внутри заныло от признания этой правды.
«Так что же нам делать? — вырвалось у меня с горьким смешком. — Объединиться и разрушить всё вместе?»
Он наклонился ещё ближе. От него пахло виски и отчаянием.
«Нет. Давай не будем строить вообще ничего. Давай... упростим. До примитива. До того, что не требует целостности. До того, в чём мы можем быть просто... функцией друг для друга.»
Я замерла, плохо соображая. «Что ты имеешь в виду?»
«Только секс, Лина, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха. Слова были чёткими, несмотря на хмель. — Только это. Без обязательств. Без будущего. Без права ранить друг друга чем-то большим. Ты боишься, что ты не достаточно хороша для чего-то настоящего. Я боюсь, что я снова всё испорчу. Значит, мы исключим «настоящее». Мы будем использовать друг друга. Как лекарство. Как способ забыться. Только физиология. Только здесь и сейчас. Когда станет невмоготу. Или когда просто захочется. Без вопросов. Без последствий.»
Мир вокруг поплыл. Это было чудовищно. Цинично. И... единственно логично. В нём была та самая голая, пугающая честность, которой не хватало во всём нашем паддоке, полном лжи и показухи.
«Ты пьян, — слабо попыталась я возразить.»
«Ужасно пьян. И поэтому говорю правду. Ты же знаешь, что это единственный способ для нас. Без этой... игры в «а что, если». Без надежд, которые я обязательно разобью.»
Я смотрела на него, на его разбитое, прекрасное лицо, и чувствовала, как все мои защитные барьеры рушатся под тяжестью этой идеи. Это была капитуляция. Признание нашего поражения в нормальной жизни. Но в этой капитуляции была своя дикая свобода.
«Только секс, — повторила я, пробуя звучание этой сделки на языке. Оно было горьким и пьянящим. — Взаимное использование.»
«Да, — он кивнул, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде облегчения. — И если кому-то из нас станет страшно или больно... мы просто перестанем. Без обид.»
«Без обид, — эхом отозвалась я. Мы смотрели друг на друга, два пьяных дурака в ночном клубе, заключавшие самый самоубийственный договор в своей жизни. А потом он медленно, давая мне время отстраниться, наклонился и поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти. Это была печать. Подпись под нашим общим приговором.**
---
Я вздрогнула, с силой вернувшись в настоящее. Стояла в своей пустой комнате в Монце, сжимая стакан с водой до хруста в пальцах. Тело помнило тот поцелуй. Помнило пьяное головокружение и вкус безнадёжности.
Он не предложил этого сегодня в трезвом уме. Он предложил это тогда, когда мы оба были на дне. А я согласилась. Потому что тоже была на дне. А теперь... теперь мы пытались жить по этим пьяным правилам на трезвую голову. И это было в тысячу раз больнее.
Мы не боялись «испортить кому-то жизнь» в том клубе. Мы уже знали, что наша собственная жизнь уже испорчена. И договор «только секс» казался единственным безопасным портом в этом шторме.
Но порт оказался ловушкой. Потому что даже в «просто сексе», даже во «взаимном использовании» проскальзывало то, от чего мы бежали — человеческое касание. И вопрос: «Ты уверена?» И договорённость о «следующем разе».
Я поставила стакан. Договор, рождённый в пьяном угаре отчаяния, теперь управлял нашей трезвой реальностью. И мы оба были слишком слабы, чтобы его разорвать. Потому что разорвать его — значило остаться наедине с той самой пустотой, которую мы так отчаянно пытались заткнуть друг другом. И не было ничего страшнее этой мысли.