15 часть
Я проснулась от холодного пота. Сердце колотилось так, будто я только что видела стену. Не его стену. Свою. Она вырастала передо мной во сне — высокая, серая, без единой трещины. А я билась в неё кулаками, пока кожа не сходила с костей, и просыпалась с этим немым криком в горле.
«Просто сон, — шептала я себе, вжимаясь в матрас. — Просто адреналин. Остатки страха. Всё кончилось.» Но в комнате висел его запах. Смесь лекарств, его одеколона и нас. Он въелся в шторы, в ткань простыней. И этот запах был реальнее любого сна.
Я лежала, уставившись в потолок, и пыталась дышать. Мы заключили сделку с дьяволом. Нет, хуже — мы заключили сделку друг с другом. Двумя сломанными людьми, которые решили, что могут быть протезами друг для друга. И теперь протез болел. Ныла пустота там, где вчера было его тело. Стыдило прикосновение, которое не должно было ничего значить. Пугала договорённость о «следующем разе».
Я потянулась к телефону. Было три утра. Мир спал. А я была одна со своей катастрофой, которая тихо тлела в этом номере отеля.
И вдруг — стук.
Тихий. Но настойчивый. Не в такт моему бешеному сердцу.
Я замерла. Это не горничная. Не охрана. Стук знал, что я не сплю.
Он повторился. Чётко. Три раза.
Мне не нужно было смотреть в глазок. Я знала. Я почувствовала это всем своим изломанным естеством — пустотой в номере, которая внезапно наполнилась напряжённым ожиданием.
Я встала. Ноги были ватными. Накинула на голое тело халат, запахнула его, но это не скрывало дрожи. Подошла к двери. Рука сама потянулась к замку.
Я открыла.
Он стоял в полумраке коридора. Без худи, в простой футболке, наброшенной на плечи. Шина на ключице была видна во всём своём уродливом, медицинском виде. Он был бледен, как смерть. И пьян. Это было видно по блеску слишком ярких глаз, по лёгкой неустойчивости в плечах, по запаху виски, который перебивал всё остальное.
Мы не поздоровались. Не сказали «что ты здесь делаешь». Мы знали. Оба.
«Я не могу, — выдохнул он первым. Голос был срывающимся, хриплым. — Я не могу там. Одному. С этими... мыслями.»
«Ты пьян, — сказала я, и это прозвучало как обвинение.**
«До нужной кондиции, — он качнулся вперёд, упёрся ладонью в косяк надо моей головой, загораживая выход. Его дыхание обожгло мою кожу. — До состояния, когда можно прийти сюда. Нарушить все правила. Твои. Мои. Паддока.»
«Наш договор...»
«Наш договор — для трезвых и трусливых! — его голос сорвался на шёпот, но от этого он стал только ядовитее. — А я сегодня не трезв. И не труслив. Я... разбит. До конца. Ты понимаешь? Не кость. Меня. Всю эту конструкцию под названием Шарль Леклер. Разобрали на винтики и не могут собрать обратно. А те, кто пытается — лепят какого-то уродца.»
Он смотрел на меня, и в его глазах был такой чистый, неразбавленный алкоголем ужас, что моё собственное нытьё показалось детской истерикой.
«И что ты хочешь от меня? — прошептала я. — Я не доктор. Я не психолог. Я... я такая же.»
«Именно потому, — он просунул руку между мной и косяком, коснулся пальцами моего виска. Прикосновение было грубым, неточным. — Ты не будешь лепить уродца. Ты знаешь, как выглядит изнанка. Ты живёшь на ней. Ты... прими меня. Вот такого. Сейчас. Без договора. Без «только секс». Просто... дай не чувствовать, что я разваливаюсь в одиночку.»
Это было не предложение. Это была мольба. Самая страшная из всех. Потому что она была не о теле. Она была о праве быть сломанным рядом с кем-то. Нарушение всех пунктов нашего циничного соглашения.
Я должна была захлопнуть дверь. Отправить его к чертям. Позвонить Оскару. В охрану. Всё что угодно.
Но я посмотрела на него. На этого надменного, талантливого, невыносимого человека, который стоял на пороге моего номера в три часа ночи и признавался, что не может собрать себя по кусочкам. И увидела в этом своё отражение.
Я отступила. Дала ему войти.
Он переступил порог, и дверь закрылась сама собой с тихим щелчком. Он стоял посреди комнаты, беспомощный, как ребёнок, потерявшийся в метель.
«Почини меня, — тихо сказал он, глядя на меня пьяными, полными слёз глазами. — Хоть на одну ночь. Сделай вид, что мы можем быть чем-то большим, чем два остова, которые греются друг о друге. Солги мне. Я дам себе разрешение поверить.»
Моё сердце разорвалось. Всё. Договор. Защита. Цинизм. Всё это разлетелось в пыль от этих слов.
Я подошла. Не для поцелуя. Не для «использования». Я просто обняла его. Аккуратно, стараясь не задеть шину. Прижала его голову к своему плечу. Он замер, потом обхватил меня одной рукой так сильно, что у меня перехватило дыхание. И зарылся лицом в мою шею. Его тело сотрясала тихая, беззвучная дрожь.
Мы стояли так посреди тёмного номера — два сломанных механизма, пытавшихся своими остовами сложить хоть подобие целого. Никакого секса не было. Была только эта тихая, отчаянная сборка друг друга из обломков. Без гарантий, что утром мы не рассыплемся снова.
Но в эту секунду, чувствуя, как его слёзы жгут мою кожу, я поняла страшную правду. Наш договор «только секс» был ложью. Мы с самого начала хотели не тела. Мы хотели приюта для своих изломанных душ. И теперь, когда он рухнул, обнажилось то, чего мы боялись больше всего — потребность не в использовании, а в спасении. И полное незнание, как его дать, не уничтожив друг друга окончательно.