11 часть
Две недели — это много времени, чтобы остыть. Чтобы выветрился запах горячего металла и страха, и остался только холодный пепел где-то под рёбрами. В Монце было шумно, пыльно и не было моря. И не было его на трассе. Но его призрак витал везде — в сводках новостей, в перешёптываниях механиков, в алом цвете, который теперь резал глаза.
Я работала. Я улыбалась. Я была идеальным винтиком в машине «Макларена». Оскар смотрел на меня с одобрением — его жёсткий урок, казалось, пошёл впрок. Внутри же была выжженная пустыня. Всё, что случилось — ризотто, разговоры, эта дурацкая надежда — казалось теперь наивным бредом подвыпившего подростка. Александра в белой блузке стояла в памяти как живой укор: смотри, дура, куда лезешь. В чужую драму, на чужое поле.
А потом я увидела его.
Он вышел из служебного внедорожника у гаражей «Феррари», опираясь на кого-то из команды. Тёмные очки, серая худи, и эта жёсткая, нелепая шина, выпирающая под тканью. Он двигался медленно, скованно. Как разбитая игрушка. Не трагический герой. Просто сломанный человек.
И что-то во мне, то самое, что я пыталась заморозить, дрогнуло. Не жалость. Нет. Что-то другое. Знакомое. То самое чувство, когда видишь задачу, которую никто не может решить. Проблему. Мою специализацию.
Я отвернулась и почти побежала к своим трейлерам, как будто от пожара. Весь день я избегала смотреть в ту сторону. А вечером, когда всё стихло, вышла покурить в тихий уголок. Руки тряслись. От нервов. От усталости. От всего.
И тогда он подошёл. Я услышала его шаги — неровные, тяжеловатые — раньше, чем увидела. Обернулась. Он стоял в нескольких метрах, без очков. Лицо было бледным, осунувшимся. Шрам на виске. А глаза... те же самые. Усталые. И всё ещё видящие слишком много.
«Лина».
Голос у него был тихий, хрипловатый.
«Что тебе нужно, Леклер?» — спросила я, и мои слова прозвучали плоскими, как доска. Я сделала затяжку, чтобы было чем занять руки. «Если хочешь формальных соболезнований от команды — они были в релизе.»
«Мне нужно поговорить. Без протокола.»
«У нас нет тем для разговоров без протокола, — выпустила я дым ему в сторону холодного вечера. — Ты — гонщик «Феррари». Я — пиар «Макларена». И между нами — бетонная стена. Буквально.»
Я бросила окурок, раздавила его. Каблук дрогнул.
«Я знаю, что ты видел Александру. Я знаю, что ты думаешь. Ты ошибаешься.»
«Мне всё равно, — я повернулась, чтобы уйти. Сейчас. Пока не поздно. — Твоя личная жизнь — это твоё поле битвы. Я на нём случайный прохожий, которого чуть не зацепило шрапнелью. И я ушла с этого поля.»
Он схватил меня за локоть. Не больно. Но твёрдо. Его пальцы были тёплыми.
«Да. Именно. Для следующей катастрофы. Для кого-то, кто тоже боится. Кто тоже считает себя... недостаточным.»
Я замерла. Не вырывалась. Стояла, глядя куда-то в темноту за его спиной, чувствуя, как по мне пробегает дрожь — не от страха, а от гнева. От того, что он видит. Слишком много видит.
«Я больше не верю в чистые листы, Лина. И не верю в то, что я могу кого-то не сломать. Я сломал всё, к чему прикасался. И сейчас я сломал сам себя.»
О, как же я ненавидела его в этот момент. За эту слабость. За эту честность. За то, что он стоял передо мной весь в синяках и гипсе и говорил то, что я сама о себе думала, но никогда не произносила вслух.
«И что? — голос мой сорвался, стал выше, острее. — Ты пришёл ко мне за жалостью? За тем, чтобы я тебя пожалела? «Бедный, избитый жизнью Шарль»?»
«Нет, — он выдохнул, и это прозвучало как стон. — Я пришёл, потому что ты — единственный человек, который не пытался меня жалеть. Который с самого начала смотрел на меня как на проблему. Как на помеху на пути к чаю. Мне... невыносимо нужна эта жестокость. Эта... нормальность.»
Всё внутри меня перевернулось. Он не пришёл за спасением. Он пришёл за... мной. Настоящей. Колючей, циничной, не верящей в сказки. Он видел в этом спасение. Это было безумие. И самое страшное — я его понимала.
«Я тебя ненавижу, — прошептала я, и слова вырвались сами, горячие и настоящие. — За то, что ворвался. За этот бардак. За то, что заставил почувствовать...»
«Что?» — он приоткрыл рот, и в его глазах вспыхнула искра.
«Что я могу хотеть чего-то большего, чем быть просто шутом с острым языком. И что это «большее» — это ты. Разбитый, проблемный, чужой. Это безумие.»
«Да, — он просто согласился. — Это безумие.»
Я выдернула руку, отступила, обняла себя, пытаясь собраться. Мы стояли на краю. Того самого обрыва, с которого можно либо отступить навсегда, либо шагнуть вниз. И я, как всегда, выбрала самый опасный, самый прямой путь. Путь в лоб.
«И что ты предлагаешь? Опять нейтральную территорию? Нейтралитет кончился, Леклер. Он кончился в ту секунду, когда твоя машина врезалась в стену, а я... а я почувствовала, как моя остановилась.»
Признание вырвалось наружу. Я сказала это. Вслух. И мир не рухнул. Он просто замер, став ещё тише.
Он смотрел на меня, и в его глазах было то же опустошение, что и у меня внутри. И та же странная решимость.
«Я не знаю, что предлагать, — честно сказал он. — У меня ничего нет. Только сломанная кость, репутация разрушителя и... страх. Что если я потянусь к тебе, я испорчу и тебя тоже.»
И вот тогда оно пришло. Решение. Ясное, как лезвие. Мы оба были сломлены. Мы оба боялись. Мы оба не верили в светлое будущее. Отлично. Зачем тогда его строить?
Мои губы растянулись в улыбку. Безрадостной, кривой.
«Значит, не будем строить. Не будем ничего портить. Не будем ничего обещать. Давай заключим сделку. Самую простую. Самую примитивную.»
Он молчал, не понимая.
Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Смотрела прямо в его тёмные, усталые глаза.
«Только секс, — выдохнула я, и в горле встал ком. — Без обязательств. Без будущего. Баснословно цинично и по-взрослому. Ты боишься сломать кого-то ещё. Я боюсь, что меня сочтут недостаточной для чего-то настоящего. Значит, настоящего и не будет. Будет... взаимное использование. Физиология. Чтобы заглушить всё остальное. На время. Пока больно. Пока страшно. Пока действует. Кончится — разойдёмся. Без сцен. Без объяснений. По-твоему, я — сильная. По-моему, ты — опасный. Давай проверим, насколько мы можем быть сильными и опасными друг для друга, не задевая того, что внутри. Потому что внутри, как мы выяснили, — сплошные синяки и осколки. Играем?»
Я бросила вызов. Себе. Ему. Всей этой нелепой ситуации. Я предложила то, чего, казалось, хотел он тогда, в пьяном угаре. Только теперь мы были трезвы. И разбиты. И это было в тысячу раз опаснее.
Он смотрел на меня долго. Потом медленно, очень медленно кивнул.
«Только секс, — повторил он, как эхо. — Взаимное использование. Без прав на душу.»
«Без прав на будущее, — подтвердила я. Всё внутри похолодело и заострилось. — Мой отель. Через час. Если не придёшь — сделка аннулируется. Навсегда.»
Я развернулась и ушла. Не оглядываясь. Чувствуя его взгляд на своей спине. В ушах стучала кровь. Я только что предложила самую безумную сделку в своей жизни. И знала, что если он придёт, назад пути не будет. Мы шагнем в этот тёмный, циничный договор. Или он станет нашим единственным спасением. Или окончательной гибелью.
Но сейчас, в этой холодной итальянской ночи, это казалось единственно возможным выходом. Для двух людей, которые слишком сильно боялись всего, кроме взаимного уничтожения под видом исцеления.