12 часть
Один час.
Я прошла его от двери номера до мини-бара и обратно раз тридцать. Руки тряслись так, что я с трудом открыла маленькую бутылку воды. Я не стала пить вино — нужно было оставаться в трезвом, жестоком уме. Я смотрела на себя в зеркало ванной: лицо бледное, глаза слишком большие, губы плотно сжаты. Я выглядела не как соблазнительница, а как человек, идущий на расстрел. Или ведущий на него.
Я приняла душ — быстрый, почти ледяной, чтобы стряхнуть оцепенение. Надела не что-то особенное, а простые чёрные леггинсы и старую футболку. Никакого белья. Это было частью договора — никакой романтики, никаких намёков. Только функциональность. Взаимное использование.
Ровно через час в дверь постучали.
Три чётких, твёрдых удара. Не робко. Не настойчиво. Констатация факта.
Всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный комок. Я медленно подошла к двери, вздохнула и открыла.
Он стоял в том же, в чём и был: худи, треники. Шина под тканью делала его фигуру неуклюжей, сломанной. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и закрыл дверь за собой. Запах его — лекарства, свежего воздуха и чего-то напряжённого, животного — заполнил маленький номер.
Мы стояли и смотрели друг на друга, как два боксёра в ринге перед первым ударом.
«Ты пришёл, — сказала я, и голос прозвучал хрипло.»
«Ты открыла, — парировал он. Его взгляд скользнул по моей фигуре, оценивающе, холодно. Без восторга. Без нежности. Как будто изучал новый болид. — Значит, условия приняты.»
«Полностью. — Я скрестила руки на груди, чувствуя, как под тонкой тканью холодеет кожа. — Начинаем? Или тебе нужен инструктаж по технике безопасности с учётом твоих травм?»
Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Скорее, оскал.
«Я буду осторожен с тем, что сломано. С остальным — не обещаю.»
«Я ничего и не прошу, — шагнула я к нему, сокращая последние сантиметры. — Я только беру.»
Я подняла руку и коснулась его шины. Холодный пластик, жёсткая ткань бинтов. Потом провела ладонью вверх, к его шее, чувствуя, как бьётся пульс. Часто, неровно. Он не был спокоен. Он был так же напуган, как и я.
Его левая рука — здоровая — впилась мне в бок, притягивая резко к себе. Не было нежности в этом движении. Был голод. Отчаяние. Наше дыхание смешалось, и он поцеловал меня.
Это не был поцелуй. Это был акт агрессии. Взаимное нападение. Зубы, язык, горечь и соль — возможно, от моих слёз, возможно, от его. Я отвечала тем же, впиваясь пальцами в его волосы, тянула его к себе, забывая про шину, про боль, про всё. Мы рухнули на кровать, и пружины жалобно взвизгнули. Он был тяжёлым, неуклюжим, его тело сопротивлялось из-за травмы, но в этом была своя дикая, неистовая правда.
Одежда мешала. Мы срывали её друг с другом без церемоний. Никаких намёков на красоту процесса. Только необходимость. Когда кожа коснулась кожи, мы оба замерли на секунду. Дрожь пробежала по нему. По мне. Это не было желанием. Это было признанием полного разоружения. Без щитов. Без масок.
«Ты уверена?» — прошептал он у моего уха, и его голос был сломанным.
«Заткнись, — выдохнула я в ответ. — Не порти сделку словами.»
Он послушался.
Больше не было слов. Были звуки: прерывистое дыхание, скрип кровати, сдавленный стон, когда он неловко повернулся и боль пронзила его. Я прикусила губу, чтобы не спросить, всё ли в порядке. Не имела права. Мы использовали друг друга. Я использовала его тело, его вес, его касания, чтобы забыть, что я — некрасивая, неловкая Лина, которая выживает только на остроумии. Он использовал моё, чтобы заглушить боль — и физическую, и ту, что была внутри.
Это не было прекрасно. Это было грубо, поспешно, отчаянно. Как глоток воды в пустыне, когда уже не важно, чистая ли она. Когда всё кончилось, мы лежали, не двигаясь, в темноте. Он на спине, с трудом переводя дыхание, я — на боку, отвернувшись к стене. Между нами — сантиметры пустоты, которые ощущались как пропасть.
Потом я почувствовала его руку. Он медленно, будто против своей воли, провёл кончиками пальцев по моему позвоночнику — от шеи до поясницы. Один раз. Это прикосновение не было частью сделки. Оно было... человеческим. Слишком человеческим.
«Лина, — тихо сказал он.»
«Не надо, — перебила я, сжимаясь в комок. Голос дрогнул. — Не надо ничего говорить. Правила.»
«Я не буду, — он убрал руку. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой. Насыщенной всем, что мы сделали, и всем, чего не сказали. — Просто... спасибо.»
«За что? За использование?» — я повернулась к нему. В полумраке я видела только силуэт его лица, блеск глаз.
«Да. За то, что позволила. И за то, что не притворялась, что это что-то большее.»
Я рассмеялась. Коротко, горько.
«О да, я великая актриса. Можешь не сомневаться.»
Он не ответил. Просто смотрел в потолок. Потом осторожно приподнялся на локте, морщась от боли.
«Мне нужно идти.»
«Знаю.»
Он одевался медленно, с трудом. Я не помогала ему. Лежала и смотрела. Когда он был готов, он остановился у кровати, глядя на меня.
«Завтра. В паддоке. Всё как обычно.»
«Как обычно, — кивнула я. — Ты — гонщик «Феррари». Я — пиар «Макларена».»
«И между нами — бетонная стена, — закончил он мою мысль. Но теперь эти слова имели новый, чудовищный смысл. Теперь за этой стеной был секрет. Горячий, стыдный и отчаянно живой.»
«Да, — прошептала я. — Стена.»
Он ушёл. Я лежала, слушая, как затихают его шаги в коридоре. Тело ныло, сердце бешено колотилось. Внутри была пустота, но странная — не ледяная, а словно выжженная огнём.
Мы сделали это. Вступили в этот циничный, самоубийственный договор. «Только секс». Но в ту секунду, когда его пальцы коснулись моего позвоночника, я поняла страшную вещь. Даже в самой примитивной сделке, даже во «взаимном использовании» есть щель. Через которую проникает нежность. И через которую в итоге врывается боль.
Я повернулась лицом в подушку. Пахло им. Нашим общим безумием. Договор вступил в силу. А я уже боялась момента, когда он закончится. И ещё больше боялась, что он не закончится никогда.