6 часть
Ризотто оказалось сливочным, тихим и совершенно невозможным. Мы сидели в маленькой, затемнённой каморке ресторана, куда, казалось, не долетали ни рёв моторов, ни слухи. Запах трюфелей был густым и земляным, заглушая всё остальное. Я чувствовала себя одновременно на вершине мира и на краю пропасти. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня так внимательно, будто я была картой новой, сложной трассы.
«Ландо часто так... экспрессивен?» – спросил он наконец, покручивая ножку бокала с бургундским.
«Только когда в крови адреналин и сахар, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко. – Это как детская болезнь. Пройдёт.»
«Я не о его поведении. Я о том, что он сказал.»
Вот оно. Лёд, на который нам всё-таки пришлось ступить. Я отложила вилку, чувствуя, как подступает знакомая защитная стена.
«Ландо говорит много чего. Он из тех, кто думает вслух. Не стоит придавать этому значения.»
«Но это правда? – он не отводил взгляда. – Ты считаешь, что выживаешь только за счёт остроумия?»
Вопрос повис в воздухе, острый и прямой, как его взгляд. Я хотела отшутиться. Сказать что-нибудь вроде «А что ещё у меня есть?». Но ложь не шла с горла.
«Это то, что работает, – сказала я вместо этого, глядя на свои руки. – Это мой инструмент. Моя броня. Это... проверено.»
«Остроумие – это щит, Лина, – тихо произнёс он. – Но щитом нельзя строить дом. И в нём нельзя согреться, когда всё остальное кажется холодным.»
От его слов внутри что-то оборвалось. Что-то старое и болезненное. Я подняла на него глаза.
«А ты? Твоя броня?» – спросила я, чувствуя, как сама перехожу в наступление, потому что защищаться было нечем.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.
«Я пытался построить дом на скорости. Оказалось, это сквознячное место. И очень нестабильный фундамент.»
«А теперь?»
«Теперь... – он сделал глоток вина, и его взгляд стал откровенным, почти беззащитным. – Теперь я пытаюсь разобрать завалы. И не задеть никого нового обломками. Это сложно.»
Мы замолчали. Но это молчание было не неловким, а общим. Как будто мы оба выдохнули и признали: да, мы оба сломлены по-своему. И, возможно, именно поэтому мы здесь.
«Итак, – сказала я, беря в руки бокал. – Правила отступления. Мы оба мастера отступать. Договариваемся, что здесь и сейчас – мы не отступаем. Мы просто... есть. Без щитов и без скорости.»
«Просто есть, – повторил он, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, что могло быть надеждой. – И есть это ризотто, пока оно не остыло.»
Вечер потекла иначе после этого. Мы говорили о музыке, о книгах (оказалось, он читает исторические биографии, а я – абсурдную сатиру), о том, как пахнет дождь в Монако, погода в его родной Монте-Карло. Мы избегали трёх тем: гонок, его развода и моего остроумия. И это было освобождением. Я смеялась, и смех был настоящим, неискусственным. Он улыбался, и эта улыбка постепенно теряла осторожность, становясь просто улыбкой счастливого человека.
Когда мы вышли на прохладную ночную улицу, пространство между нами снова сжалось, но теперь оно было наполнено не тревогой, а тихим, электрическим ожиданием. Его машина стояла в переулке.
«Я могу вызвать такси, – сказала я, хотя вовсе этого не хотела.»
«Нелепо, – ответил он просто. – Я привёз тебя, я отвезу. Если, конечно, твои правила отступления это допускают.»
Они допускали. Я села на пассажирское сиденье его тёмного, неприметного внедорожника. В салоне пахло им – кожей, чем-то древесным и лёгкими нотами того самого одеколона. Он завёл мотор, и тишина заполнила пространство, став почти осязаемой. Город проплывал за окном, мелькание огней отражалось в стекле.
«Сегодня... не было драмы, – тихо сказала я, глядя в боковое окно. – Никакой. Ни красно-кирпичной, ни какой другой.»
«Может, драма – это не про цвет комбинезона, – он сказал, не сводя глаз с дороги. – А про тишину, которую ты боишься нарушить.»
Он остановился у моего дома, небольшой съёмной виллы с видом на сад. Двигатель затих.
«Спасибо, – сказала я, не решаясь посмотреть на него. – За ризотто. И за... отсутствие драмы.»
«Лина.»
Я обернулась. Его лицо было освещено только светом луны и далёким фонарём. Оно выглядело серьёзным и невероятно близким.
«Ты ошиблась насчёт себя. Это не комплимент. Это констатация факта. И не только про внешность. Ты... целая вселенная. И остроумие – просто самый яркий спутник на её орбите.»
Он не ждал ответа. Он просто слегка кивнул, как будто сказав что-то самоочевидное. Я вышла из машины, и сердце колотилось так, будто я только что выиграла гонку. Я не оборачивалась, пока не услышала, как он уезжает.
Войдя в пустой дом, я прислонилась к закрытой двери. На губах всё ещё ощущался вкус трюфелей, а в ушах звучали его слова. «Целая вселенная.» Он видел то, что я сама отказывалась видеть. И в этом был страх страшнее любого – страх того, что он может быть прав. А если он прав, то все мои правила, все мои отступления рушатся. Остаётся только одна страшная и головокружительная возможность – позволить кому-то исследовать эту вселенную. И рискнуть, что он, как и все прежде, найдёт в ней лишь пустоту.
Но в ту ночь, впервые за долгое время, пустота не казалась такой уж холодной. Она пахла трюфелями, тишиной и обещанием.