9 часть
Гонка началась идеально. Всё шло по плану, даже лучше. Наши стратегические пит-стопы были безупречны, темп у Ландо — бешеный. Он дрался, как лев, отвоевывая позицию за позицией. На табло «Макларена» царила напряжённая, но воодушевляющая атмосфера: Леклер был третьим, Норрис — четвёртым, на его хвосте. Дистанция сокращалась. «Надо было что-то делать», — прошептал кто-то из инженеров, и это «что-то» висело в воздухе — рискованный обгон, позднее торможение, всё, что могло перевернуть расклад.
Я стояла у монитора, вжавшись в стену, и чувствовала, как каждый мускул в теле напряжён до предела. Не за команду. Не за очки. Я смотрела на экран, где маленькая красная точка с номером 16 держала оборону против нашего оранжевого снаряда. Мой рот был сухим, сердце колотилось не о гонке, а о человеке за штурвалом этой красной точки. «Просто уступи, — бессмысленно молила я про себя. — Просто останься цел».
Ландо пошёл на попытку обгона на одной из самых коварных шикан. Последнее, что я услышала в наушниках, — это резкий, переходящий в крик голос нашего гонного инженера: «Нет, нет, нет, Ландо, осторожно, он закрывается!»
Дальше был не звук. Это было ощущение. Глухой, утробный удар, который отозвался не в ушах, а где-то в солнечном сплетении. На экране — сюрреалистическая каша из разлетающихся карбоновых осколков. Оранжевое и алое, сплетённые в грубом, насильственном танце. А потом — отдельная красная точка, оторвавшаяся от этой массы и с неумолимой, страшной скоростью врезающаяся в бетонную стену.
Визг тормозов был коротким. Или его не было вовсе.
А потом — другие звуки. Дикие, животные крики из гаража «Феррари». Не те, что бывают от ярости из-за потери позиции. А те, что бывают от ужаса. От понимания, что в эту стену врезался не болид. В неё врезался их гонщик. Человек.
Я всё поняла. Разом. Без мыслей. Просто всё внутри опустело и наполнилось ледяным, пронзительным ужасом.
Правила. Сейчас были правила. Я не могла ничего сделать. Не имела права. Я была сотрудником «Макларена». Чужой команды. Вражеского стана. Я не могла рвануться туда, где, возможно, умирал... где был он.
«Лина.» Голос Оскара прозвучал прямо над ухом, жёсткий, без колебаний. Его руки схватили меня за плечи, развернули от экрана, где уже мелькали красные флаги и кадры неподвижной алой машины в клубах дыма. «Идём.»
«Нет, я...» — начало было что-то лепетать мое тело, пытаясь вырваться.
«Ты ничего не сделаешь! Идём! Сейчас!» — его голос не терпел возражений. Он не вёл, он буквально понёс меня, отсекая от общей паники, прочь из гаража, по коридору, в какую-то служебную комнату с запахом пыли и старого кофе. Он втолкнул меня внутрь, резко закрыл дверь, отрезав звуки нарастающей сирены медицинского автомобиля.
Тишина комнаты была оглушающей. Я стояла, дрожа, уставившись в грязный линолеум. В ушах всё ещё стоял тот самый звук. Не рёв двигателя, не визг шин. Глухой, окончательный удар о бетон.
«Дыши, — приказал Оскар. Он стоял между мной и дверью, как страж. Его лицо было пепельным. — Просто дыши.»
«Он...» — выдохнула я, и голос сорвался.
«Не знаем. Не думай об этом. Думай о дыхании.»
«Но я видела...»
«Ты ничего не видела!» — его голос рванулся, жёсткий, но в нём слышалась та же трещина страха. «Ты видела инцидент на трассе. Всё. Ты здесь, в «Макларене». Твоя работа сейчас — не паниковать. Поняла?»
Он был прав. Правила. Протокол. Я была обязана оставаться здесь, в этой пыльной комнате, пока не кончится хаос. Пока врачи не вынесут вердикт. Пока мир Формулы-1 не решит, будет ли он продолжать сегодня.
Я медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Дрожь была такой сильной, что зубы стучали. Оскар прислонился к двери, глядя в потолок. На его лице боролись профессиональная сдержанность и человеческий ужас.
Из-за двери доносились приглушённые крики, беготня, металлический голос диспетчера по радио. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я закрыла глаза, но под веками горела одна картина: красный болид, безжизненно уткнувшийся в стену. И его глаза. Те самые, которые сегодня утром смотрели на меня с пониманием. «Но ты пришла».
«Боже, — прошептала я в полную тишину комнаты. — Пожалуйста. Нет.»
Это была не молитва. Это был стон. Стена, в которую он врезался, была не только из бетона. Она была из всех наших страхов, правил и отступлений. И теперь она лежала между нами, возможно, навсегда. А я могла только сидеть на грязном полу и ждать, нарушая единственное правило, которое имело сейчас значение — правило не сходить с ума от беспомощности и тишины, которая снаружи постепенно переставала быть тишиной паддока, а становилась тишиной чего-то гораздо более страшного.