Позади моей зимы

По пространству стелился запах ветхой бумаги и тающего воска. В окна более не попадал свет, ведь был уже поздний вечер. В семейном архиве Лирийских, затхлом и темном помещении, на полу сидели Анастасия и Михаил. Они решили перед сном узнать историю их предков, посмотреть их портреты и записи. Это было единственное помещение в доме, которое никем не облагораживалось: «Память мертвых! – говорил князь, отговаривая других заходить туда. – Неужто желаете потревожить место, где хранится столько вещей мертвых? Запрещаю вам это делать. Узнаю, что кто-то был там – вы сильно пожалеете». Даже между слугами начали ходить слухи, что та комната пропитана страшной энергией, а некоторые и вовсе верили, что там живут призраки. Поэтому и получилось, что все покрыто пылью и мрачной от времени пеленой. А сейчас, когда князь уехал в Москву на пару недель, можно наконец было не заботиться об осуждении с его стороны и на время утешить страстное любопытство.

- Настя, ты видела это déshonorant (с фр. – безобразие)? – поинтересовался Михаил, крутя в своих еще маленьких ручках разваливающуюся записную книжку. На страницах были забавные записи насчет ассоциаций с различными представителями света и напоминания корявым почерком о предстоящих встречах.

Княжна сначала не ответила: она рассматривала потрескавшийся портрет когда-то существующей княгини. Куски краски отсутствовали по бокам, а по изображению тревожной на вид женщины, будто ударила разветвленная молния. Ее тонкие губы, кажется, шептали что-то в моменте, пока писали ее портрет. В карих глазах ее застыл глубокий испуг; область под ними была напряженной. Анастасия не могла оторваться от столь чуткого изображения девушки: ее эмоциональный колорит пленил девушку.

- Tu te cooing (с фр. – трепещешь) с картиной, Настя? Слишком интересно? – вновь обратился к ней брат, подползая чуть ближе к ней по дряхлому полу. – Ты меня слушаешь вообще? 

- Да, извини... - писклявым голосом ответила она, не сводя взгляда с этой картины. Она не слушала Михаила – ради приличия лишь сказала «да» и извинилась. В голове не было места для чего-то другого, кроме этой проклятой девушки.

Она после засмотрелась на обратную сторону, где была прикреплена желтая бумажка, похожая на прилагающаяся запись к портрету: «Княгиня Лирийская Дарья Витальевна - 1754 год. Дата дарения: 8 мая 1755 года. Подпись отправителя: Милая моя Даша... Я отправляю тебе наконец твой портрет от известного английского художника Вернера! Пишу сказать, что со мной все в порядке. Я вернусь через пару месяцев, как и дал вам обещание. Вы такая несчастная рядом с мужем... Я знаю, что не добиться вам расторжения брака, но, когда я вернусь, мы снова будем вместе. Брак – лишь формальность, ошибка. Он не любит вас, лишь честь и тщеславие забивает его сердце. Я спасу вас. Ваш покорный слуга – Петр Викторов.»

«Отнюдь это грустная история, - задумалась княжна, пододвигая к себе старые письма, лежащие раннее на той же полке. – Бывают же такие судьбы...»

В это время Михаил понял по задумчивому взгляду сестры, что она и не сможет с ним поговорить. Его это опечалило, ведь Анастасия – единственный человек в этом доме, с которым можно было бы в шуточной форме обсудить родственников. Он лишь неловко вздохнул, а после с озадаченными глазами и приподнятыми бровями вернулся к изучению той книжки. Княжна не обратила на это внимания: она затянулась в то самое прошлое, где было столь много разных загадок и таких же чувств. Было любопытно узнать эту трагедию от начала до самого конца.

Она сдернула со стопки первое и, кажется, последнее письмо: «Петя! Я слышала, что он вызвал вас на дуэль! Умоляю, скажите, что вы отклонили предложение! Знаю, это дело чести, и позорно дать отказ, но неужели вы готовы пожертвовать нашей любовью ради нее? Я готова стать распутницей в глазах общества, лишь бы остаться вашею любовницей (но я уже стала) ... Да, пусть меня забросают камнями на площади, но я буду вашей – и это единственное, о чем я молю Бога...Я люблю вас, всей душой... Я виновата в вашем положении любовника. Я с самого начала была против того брака, но меня и не спрашивали: просто выдали. Но вы... Вы не виноваты, ни в коем разе. Произойди с вами что-то немыслимо страшное, и я умру от горя... Нет, я покончу с собой! В моей жизни не будет смысла! Наша любовь прошла испытание временем! Прошу! Не оставляйте все на этом месте! Мы столько вместе прошли! Не уходите!»

«Но это письмо тут, в имении. Полагаю, что оно либо не успело дойти, либо вести об исходе дуэли посетили мою бабушку раньше, чем она успела его отправить. Папенька рассказывал, что его мать очень рано отошла в мир иной. Говорил, что ее отравили. Но после этого прочтения становится ясно, что прошлая княгиня вполне сама могла поспособствовать этому... Боже, я теперь поняла, почему папенька так злобно относится к этому архиву: боится, что его раны прошлого вновь откроются, а не из-за какой-то плохой энергии и тревоги за память мертвых. Конечно, звучит ведь это не по-христиански. Он, помнится мне, как-то сказал, что души не чаял в матери. Так, если на момент портрета ей было семнадцать, а родила она папеньку в двадцать семь... Дуэль через шесть лет... - считала она года, засматриваясь вновь на то письмо. – В семьдесят первом она отравилась... Боже! Ах! Она еще и моего папеньку оставила в столь малом возрасте, и мою тетушку! Но ее трудно винить: жертва обстоятельств. Ужасно!»

Анастасию захлестнуло чувство несправедливости: сколько она слышала дурной молвы про бабушку? Куртизанка, грешная и уличенная в прелюбодеянии гадкая женщина... Изменявшая князю и нескрывающая даже этого бесстыдница, пытающаяся бороться только за страсть и похоть... Что за вздор! Она любила, и так отчаянно, что готова была ради этого чувства навечно встать под гнет злых языков и дурной чести. Нет, она не жертва обстоятельств: она жертва жестокой системы света, не более. Брак — это уважение, чувства, верность, семья, и уж точно не инструмент, который помогает людям получить деньги или статус повыше. У алтаря жених и невеста клянутся пред Богом, что не были они обещаны другим, и что они верны друг другу будут. Все пары в обществе так делают, ведь таковы обычаи христианской веры в религиозной империи. А что по итогу? Эти клятвы и обещания Господу лживы, и какова ирония: ничего из того, что они говорят, не является правдой. Все они верны и Богу, и супругу, и супруге только на словах. В свете знают, что измены есть и их принято скрывать. Но Дарья Витальевна же мучалась этим: она стыдилась пред Господом. И нет, это было не из-за ее связи с любовником (ведь она считала его своим избранником и клялась Богу в верности только пред ним), а из-за того, что во время венчания с Лирийским она солгала Ему. И ее вынужденная неверность мужу была следствием этой лжи.

Анастасия начала понимать это, когда открыла следующее письмо бабушки, которое, судя по печатям и подписям, было возвращено обратно уже после смерти возлюбленных: «Если Бог избрал для меня наказание за мою фальшь пред ним, то я готова принять это. Я же знаю, что тот, с кем бы я правдиво поклялась в церкви, это вы. Мне не стыдно за свою любовь; мне стыдно за то, что я ради одобрения общества стала лгуньей в глазах Его. Я познала с Лирийским, что такое ненависть. Машинальная ненависть. Когда при одном его упоминании внутри все начинает звенеть от гнева, когда в его присутствии ты не можешь сдерживать себя и свой тон, когда при прослушивании его голоса хочется воткнуть что-то в уши, чтобы не слышать этот голос... Мне в наказание сослали настоящего дьявола, который не упускает возможности поглумиться надо мной и пойти против моей воли. Мое желание никогда не учитывается, ни в каких вопросах. И с его приходом во мне теперь живет нечисть. Но когда я с вами, становлюсь ангелом: только любовь к вам царит в моем сердце, и ничего более. Не знаю, сколько еще я буду в этом плену, но рано или поздно мы заключим новый, настоящий брак, и теперь он будет соответствовать всем правилам.»

У княжны дрогнуло сердце от, как ей казалось, столь трогательной чувственности. Она мигом отложила в сторону эту бумагу и резко вскочила с пола, отчего в глазах засверкали искорки. Схватившись за пыльный шкаф, она вновь погрузилась в раздумья: «Интересно, стали ли они счастливыми после смерти, вместе? Но, насколько я помню, самоубийство – тоже грех. Моя бабушка страдала столько лет, и, вероятнее всего, не захотела более это терпеть. Особенно после смерти ее возлюбленного. Можно ли дать ей прощение? Я уверена, что, когда она травила себя, судя по ее верованию, она искренне сожалела об этом. Возможно...». Она так отчаянно пыталась в своей голове найти оправдания бабушке, словно вся эта история произошла с ней. Уровень сочувствия возник в ней пика, ведь хотелось доказать всем, что главное зло во всей этой ситуации – далеко не Дарья Витальевна. Это чувство выпирало из ее груди, и, кажется, она была уверена теперь в том, что бабушка попала в рай и оказалась в божьей милости. Такая тяжелая судьба, способная разрушить жизнь и выпавшая совершенно не справедливо, вполне могла послужить оправданием ее самоубийства. Христианство проповедует то, что любой грех простителен, если осознать всю его чудовищность и искренне раскаяться в нем. Анастасия из учений в детстве вспоминала, что Иисус Христос относился ко всем с любовью: будь это его любящая мать, жадный предатель Иуда, или же гонители, готовые закидать его камнями за «богохульство». «Господи, прости им, ибо не ведают они, что творят!» - даже эти слова заставляли верить ее в то, что бабушка заслужила прощения от Христа. Сомнения ведь присутствуют всегда? Человек, не обладающей веры и идущий самовольно на висельницу, тысячи раз сам себя спрашивает: надо ли остановиться? Может, смерть – это не единственный выход из моего положения? А что говорить о женщине, которая верила всем сердцем? Она была явно не в себе, когда совершала это. Ее убило горе. Бог, как казалось Анастасии, должен был простить ей все, хотя бы за прожитые ей многолетние страдания.

- Настя, тебе не дурно опять случаем? – прервал ее думы Михаил, посмотрев на слишком вдумчивый и излишне твердый взгляд сестры, устремляющийся в пустоту. Ему стали не интересны теперь архивные вещи, словно он наигрался со своими игрушками.

Она снисходительно улыбнулась ради приличия, а после пошла к выходу.

- Благодарю, Миша, со мной все хорошо. Я, право, задумалась о... - быстро пробормотала она, открывая дверь и глядя на разбросанные вещи. – В общем, это неважно. Я пойду к себе.

- А прибраться? Мне одному это делать? Слуги не осмеливаются даже войти сюда.

- Зачем же? Сюда никто не заходит, так что оставляй как есть.

- Тоже верно.

Когда Анастасия упала на свою мягкую постель в комнате, она устало прикрыла веки и расслабилась, желая выкинуть из головы ту, мягко говоря, неприятную историю. И уже тут, в такой уютной и привычной для нее обстановке, она мигом отложила это воспоминание, освобождая место для более привлекательного предложения – сна. Но раздражительном фактором для нее стало теперь то, что на следующей неделе должен был быть прием в ее родном имении: она толком не помнила, как следует принимать гостей. Прошло более трех дней с посещения Шороховых, но осадок уверенно и крепко держался в ней, в самом сердце. Княжна часто задумывалась о неловкости своего положения пред обществом и в особенности женой Павла: «И что же делать? Мне стыдно смотреть им в глаза, будто я, право, виновата в чем-то. Мне кажется, что они прошлое читают лишь по моему нервному взору. Стало быть, я слишком подозрительно себя веду...»

И когда она стремительно отдергивала себя от этих неприятных мыслей, пытаясь отвлечься делом, это добавляло лишь немало страданий, словно груз на душе все более тяготил нерешенной проблемой. Казалось, что надо срочно придумать выход из этого случая, чтобы спастись. Сейчас же она, дабы вновь постараться заняться чем-то другим, подошла к зеркалу и сняла с себя украшения. Она ждала Ганну, которая должна была помочь ей подготовиться ко сну, но, даже несмотря на довольно позднее время, ее все еще не было. Посчитав это странной не обыденностью, Анастасия вышла из комнаты, открывая пред собой темноту коридора. В поместье было так тихо, что она услышала звуки работы своего тела, и это отнюдь напугало ее. Пол предательски поскрипывал под ее уставшими от тесной обуви ногами, пока она пыталась контролировать громкость собственного дыхания. Чернота длинной протяженности давила на нее таинственной неизведанностью, будто там непременно скрывался кто-то страшный. Почувствовав себя глупой в момент, когда она поняла, что, задумавшись о личном, забыла взять свечу, немедля вернулась обратно.

Но сзади сразу же раздался легкий, скоростной и нервный шаг, похожий своей частотой на бег. По помещению прошла предупреждающая вибрация, и испуганная до мурашек этим Анастасия резко обернулась.

- Анастасия Константиновна, — разрезала страшную атмосферу Ганна своим обеспокоенным шепотом. Ее лицо изображало сочувствие, словно произошло что-то до боли ужасное, пока ее рука дрожала, сжимая горящую свечу. – Я случайно перехватило одно письмо, которое должно было поступить с остальной массой к княгине, и... - запнулась она, метнув взгляд на ковер под собой, а после протягивая белый конверт девушке. – Ведь это, должно быть, вам, судя по подписи. От Шорохова. Это письмо было первым в стопке, поэтому я также случайно заметила, что это вам. Учитывая ваши нынешние отношения, это нельзя было оставлять для прочтения княгине, я полагаю...

Княжна рывком забрала себе письмо и осмотрела его: отправитель: Шорохов П. В. Кому: Лирийской А. К.

- Вот же проклятье... - нервно вздохнула она, тихо выругавшись. Запотевшие от волнения пальцы почти прилипли к бумаге, и она прошла в свою комнату с Ганной.  – Что ему надобно? Слава Богу, ты вовремя перехватила это. Maman совершенно точно не стоит знать, какие у нас с ним были связи. Она бы даже ничего кроме фамилии не прочитала. Как он осмелился написать мне? Ах, а если бы кто-то увидел...? Точно змей-искуситель он, да, в этом нет сомнений.

Служанка аккуратно оставила свечу на столике, а после подошла к окну, дабы занавесить шторы. Ее бледные ручки наконец перестали дрожать, а лицо избавилось от проявления чувств, хотя внутренне она переживала проблему княжны так, будто она ей и является.

- Право, я полагаю... - продолжила свою мысль она, которую начала еще в коридоре. – Полагаю, что он совершенно точно желает ваших эмоций. Ему это нравится, а вспоминая ваши встречи...

- Довольно. Я знаю, что ты хочешь сказать, но я не хочу этого слышать, извини. Я прекрасно представляю то, как он смеется надо мной из раза в раз. Моя неловкость – его пища. – вновь резко перебила свою служанку княжна, приподнимая свои руки к лицу от возникшего в ней только что воспоминания...

Это был солнечный денек в конце июня. Над головой шестнадцатилетней Анастасии тихо шелестела ярко-зеленая листва величественного дуба, поддаваясь мягкому порыву теплого ветра. Девушка окинула взглядом пустующее вокруг нее поле, искренне радуясь тому, что она стояла под самой большой тенью в этой окрестности. Но это не помогло ей избавиться от столь высокой температуры: к ее мокрому от жара телу липла ткань нежного платья, а по лбу, прямо из-под шляпки, уже стали медленно стекать блестящие капельки пота, задевавшие иногда белокурые пряди волос.

- Он опять опаздывает... - громко дыша произнесла она, проводя тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу. – Я начинаю плавиться! Ах, разве нельзя вовремя приезжать? Опять. Опять...

Сердце стучало не от жары — от тревоги. Она поссорилась с матерью утром, и это подпортило ей настроение. Но хуже всего было то, что Павел — тот, кого она любила беззаветно, в последнее время отдалялся. Становился холоднее. Отстранённее.

В одно мгновение она уже хотела идти к повозке, но сзади раздался низкий и уверенный голос, рассекший ее желание уезжать.

- Настенька, я не сильно задержался?

- Ты? – зазвучала в ее тоне радостная чувственность, когда она обернулась к Павлу лицом. Им хватило секунды, чтобы влиться друг другу в объятия. Счастливая мелкая дрожь охватила Анасстасию. – Боже мой! Я уж думала, ты не придешь.

- Что за за вздор! Я бы не оставил тебя ни за что на свете. Никогда.

После того, как они крепко обнялись, Шорохов провел своей бледной ладонью по румяной щеке девушки, удостоив ее лишь одним рваным взглядом. Княжна глупо улыбнулась, отклонив голову вперед. Она с трудом переживала разлад в их отношениях, но, оказавшись вновь рядом с ним, она позволила себе открыть чувства.

- Знаю, просто мне тревожно в последнее время.

- Отчего же? – с каким-то сахарным тоном поинтересовался он, но в его словах почувствовалось странное напряжение.

- Ты часто отменяешь наши встречи, опаздываешь... Сам не свой. Глаза гуляют, когда я говорю с тобой. Будто ты холодеешь ко мне.

- Все это – следствие повышения моей должности и твои вымыслы, ничего более. – сразу же вернул Павел свой взгляд на нее, ласково улыбнувшись, не показывая зубов. – Ты надумываешь слишком много дурных мыслей обо мне. Разве не так?

- Ну что ты! Я люблю тебя! Я бы, право, никогда не подумала о тебе так...дурно... - выпалила она, словно оправдываясь пред ним за какой-то страшный проступок. На ее глаза выступили слезы: неожиданное обвинение Павла в ее сторону за «дурные» мысли, редкие встречи и выматывающая разум и тело жара – все слилось в одно горе. – Я, наверное, неправильно выразилась.

- Мне оскорбительно это, знай. Оскорбительно, что вместо наслаждения нашей совместной встречей, ты позволяешь в это редкое мгновение проявлять немыслимую слабость и недоверие ко мне. – уже со строгим укором произнес он, отходя чуть назад. Но, тем не менее, этого «чуть» хватило, чтоб Анастасия бросилась к нему на шею со слезами, почувствовав только что образовавшуюся между ними пропасть. Она думала, что подобное ущелье возникло из-за ее недоверия к нему.

- Прости меня! Я позволила себе лишнего в твою сторону, но мне жаль. Стало быть, это жара так действует. – дрожащим голосом, что рассеивался с каждым дуновением ветра, сказала она, смотря в его голубые глаза.

- Пообещай мне, Настенька, - быстро поцеловал он ее разгоряченные губы, но без нежности или страсти, а с кромешной пустотой. – Обещай, что будешь верить мне.

- Клянусь, - уверенно ответила она, опечалившись этому кроткому бездушному жесту, но прижимаясь к Шорохову. – Не допущу больше подобного, будь уверен.

- Я убежден в твоей любви. Однако у тебя много сомнений, и меня это пугает.

- Более я не буду говорить такого.

- Рад слышать.

- Кстати, у меня имеется к тебе имеется весьма важный разговор... - сделала она шаг назад, перейдя на довольно серьезный для разговора тон. Почти официальный. – Мы ни один месяц уже вместе. Полагаю, наша любовь совершенна. Отчего бы нам не пожениться?

Со словом «пожениться» у Павла на физиономии возникло раздражение, а губы сжались в тонкую полоску. Он скрестил руки за спиной, чуть поддаваясь к наклону вперед. Княжна в это же мгновение заметила его неприятную реакцию: в его глазах, старательно прячущихся от нее, зрел грубый ответ в виде отказа, но он отталкивал от себя идею говорить обо всем прямо. Отстраненность ее приумножалась с каждой секундой, и теперь она перешла в новую злобную фазу. Челюсть почти затряслась от обиды.

- Как вы желаете, - твердо, но очень тихо выдавила она из себя, продолжая высматривать ответ на его лице. Она даже перешла из милого и близкого «ты» на далекое и холодное «вы». – Пусть будет так. Если не желаете меня видеть в своей жизни, то я вас не принуждаю.

Но Анастасия не могла заставить себя уйти прямо сейчас: вдруг его ответ совершенно различен с тем, что так явно вырисовывалось в его небесных глазах? Оставалась ждать, пока он осмелится оправдаться.

- Что за вздор ты говоришь? – попытался Шорохов показаться уверенным, но лишь больше выдал свою растерянность и неловкость. Его голос изобиловал восклицанием, но не из-за гнева, а собственной попыткой защититься. – Вовсе не время не для женитьбы.

- То есть время – наша главная помеха? Отчего ж не время? Каждый раз, выходя с вами на тайное свидание, я имею возможность потерять свою честь и достоинство! Я вынуждена лгать своей семье, чтобы видеться с вами, и это продолжается по времени с целый сезон! Что не время? А когда настанет это самое время? Чем мне еще пожертвовать, чтобы вы отважились на такой шаг?

- Дело в том, что... - замялся Павел, отводя глаза в землю. Излишняя задумчивость его показалась ей признаком хранения огромной, мрачной и страшной тайны, а также она дала понять, что скрытность эта уничтожит княжну. Губы его стали шевелиться, словно он уже хотел начинать говорить, но слов не следовало за этой жалостью.

- Я желаю слышать только истину. – опередила она его скоростной поток мыслей, заранее догадавшись, что в его голове проскальзывали идеи о лжи. Он взглянул на ее разъяренный взгляд и понял, что Анастасии не составит труда догадаться, лжет он или нет, поэтому открытие правды – лишь дело времени. – Чего ж вы молчите?!

- То, что я сейчас скажу, полагаю, разочарует тебя. – стыдливо сказал он. – Но раз ты просишь...

- Я слушаю вас.

- Я уже неделю женат. Оттого наш брак в данный момент невозможен.

Тишина. Даже шелест листвы приостановился. Больной и неестественный жар теперь окропил всю Анастасию, будто она начала таять, словно снег в теплый мартовский день. И громоздкие удары сердца она перестала слышать, хотя они и были готовы пробить ее грудь своим ритмом. В ней сложился целый аккомпанемент из сжигающего отчаяния и колкой ненависти, способной уничтожить все, что было в округе: огромный дуб, землю под собственными ногами и, конечно, главного виновника этого происшествия – Павла.

- Полагаю, вы желаете, чтобы я рассказал вам более...

- Ни сколько! – сразу дала волю она вырывающимся из нее слезам и эмоциям. Княжна резко отвернулась от него, а после устремилась в солнечный плен, направляясь к своей повозке. Она хотела многое высказать ему, но предпочла держать весь негатив в своем хрупком тельце.

- Настя! – громко крикнул он ей, но даже не побежавший за ней, чтобы хотя бы извиниться или попробовать объяснится за свою ложь и этот поступок.

Какова же суть этой любви: ради нее Анастасия была готова целый день отстаивать в жаркий и душный день на ногах, чтобы хотя бы четверть часа провести с любимым человеком, а Павел не был готов даже выйти из тени под палящее солнце; сделать пару быстрых шагов, а после поговорить. Она была готова пожертвовать всем, что у нее было, а он не мог даже пожертвовать парой минут в неблагоприятной для него обстановке. Так устроены были их чувства. И, что примечательно, Шорохов был уверен, что рано или поздно Анастасия вернется к нему. Но шли времена; он уже стал отправлять бесчисленное количество писем, которые она благополучно не читала. Так и пришел конец их отношений.

- Хорошо было бы сжечь и это письмо, также, не открывая его, как и все его остальные. – злобно процедила княжна, словно вновь вернувшись в тот горящий ненавистью день.

- Постойте-с, - остановила ее Ганна, приблизившись к ней. Она отлично видела, как глазницы ее затряслись от нахлынувших эмоций. – Быть может, там что-то важное? В любом случае, он мог бы сказать вам лично.

- Прочти ты тогда. Скажешь только после этого, стоит ли сжигать, или нет.

- Как пожелаете.

Служанка резко распечатала письмо и удивленно посмотрела в глаза княжне, которая пыталась высмотреть среди ее усталого выражения лица реакцию на содержание.

- Ганна? Что же там?

- Там очень мало текста. И он... Ничем не примечателен.

- Как? Вовсе неожиданно...Дай сюда.

В глаза бросился аккуратный почерк: Княжна Лирийская, ваш совсем недавний прием заставил меня многое пересмотреть в своей жизни: я действительно сожалею о том, что сотворил с вами в те временя. Примите мои извинения и всегда помните, что вы особенно дороги мне. Я перегнул со словами в вашу сторону, кажется, оскорбил вас.

- Кажется? Оскорбил? – повторила она, одним движением зацепив свечу, которую служанка оставила еще по приходе в комнату. – Пусть он будет гореть также, как это письмо, как я в тот день...Ха... Кажется ему...

Огонь мигом завладел письмом. Медленно, словно отдельно сжирая каждую буковку, он уничтожал его. Анастасия внимательно за этим наблюдала. Она положила горящую бумагу на металлическое блюдце, и со спокойной улыбкой теперь провожала его рукопись. Это ее успокаивало. Видеть, как его труды горят – отдельный вид удовольствия для нее.

Когда от письма остался лишь пепел, она оставила все это дело на столе, а после Ганна помогла ей приготовиться ко сну.
_____________________________