Репутация убийцы.

Заметка №1.

«Я помню лица, на которых застыл ужас. Помню, как синие и красные огни освещали все вокруг. Помню, как Натали пришлось вколоть снотворное, потому что она начала плакать, а от этого кровь из раны потекла ещё хлеще. Помню Калеба, который сидел рядом со мной и успокаивал. Родители, детектив Хадсон, куча людей. Были все, кроме Кирана. В голове тогда всплыло письмо от неизвестного и подпись к нему — «К». Но потом я вспомнила и тот факт, что Кирану было бы не выгодно рассказывать о своём усыновлении. Ведь так бы он лишился всего.
После этого происшествия школа закрылась на неделю, а я была переведена до конца февраля на домашнее обучение. Плюс ко всему меня начал «консультировать» психолог. И это был не тот психолог, которому ты платишь тысячу долларов за час. Это был психолог из полиции. Миссис Линдеберг приходила ко мне каждую неделю, расспрашивая о моем самочувствие. Я молчала. Потому что это тупой, ужасно глупый, невероятно идиотский вопрос. Она пыталась выпытать у меня, почему я раньше не обратилась в полицию с этими смс-ками. Но и на этот вопрос я не отвечала. Я не была готова разговаривать. Мне нечего было сказать ей.
Полиция забрала мой телефон. Письмо. Прислала повестку в суд. Через две недели мне нужно будет давать показания под присягой. Не знаю, смогу ли хоть что-то вымолвить. Хотя, думаю, взгляд матери Анны или миссис Джексон приведёт меня в чувство.
Но и это не помогло. Я разрыдалась на суде, и родителям пришлось меня увезти домой.
Через два дня к нам снова пришла миссис Линдеберг. Только не расспрашивать. А посоветовать родителям снова запихнуть меня в клинику. И те послушались. Теперь я сижу в окружении антикварной мебели, кучи растений и снующих туда-сюда медсестёр. Основная масса проходящих здесь лечение — наркоманы. И не мудрено. Детки богатеньких родителей не знают, что ещё можно такого вытворить, а травка, кокаин, амфетамин и героин — их верные помощники. Только они могут спасти эти заблудшие души, с каждым разом окуная их все глубже и глубже в мир сладких грёз. Есть ещё парочка алкоголиков, а остальные — люди с такими же расстройствами, как и я.
С каждым днём мои ночные кошмары становятся все ужаснее. Я не могу не кричать, а потому медсестры теперь поочередно сторожат мою палату, чтобы вовремя вколоть дозу снотворного. Ко мне никого не впускают. Абсолютно. Потому что когда я вижу хоть одно знакомое лицо, мне становится не по себе. Они напоминают мне о моей самой большой ошибке. О Тайлере, которого я не смогла спасти.
Мне плохо. Я чувствую, как с каждым днём я все больше угасаю. Осознание того, что старая жизнь безвозвратно потеряна маленькими шагами подкладывается к моему сознанию. Ничего (и никто) уже не станет прежним. Мне остаётся лишь попытаться жить дальше, чтобы окончательно не сойти с ума».

Заметка №2.

«Сегодня Рождество. Мой любимый праздник. Я сижу у окна и наблюдаю за мягко приземляющимися снежинками. Они такие красивые... Нежные, изящные, с замысловатыми узорами. Но я не могу ощутить их холод, не могу почувствовать таяние снежинок на своей ладони. Окна здесь не открываются, а на улицу в такую темень не пускают.
Ко мне никто не пришёл. Никто. Я сижу в абсолютном одиночестве. У меня нет никаких развлечений, кроме как наблюдать за чем-то недоступным, слушать хруст превращающихся в угольки веток, читать книги и писать. Хотя «писать» — громко сказано. Я лишь вывожу ровным почерком какую-то бессмыслицу. Это даже читать-то никто не будет. Потому что теперь я осталась одна.
Раньше я стремилась остаться в одиночестве дома, посидеть на кухне, грея руки о кружку чая и размышляя обо всем на свете. А сейчас... Сейчас я понимаю, что человек — существо социальное. Мне так или иначе нужно общаться. С кем угодно. С учительницей, с врачем, мамой или папой, другом, не важно. Мне просто нужно кому-то излагать свои мысли, с кем-то спорить или шутить. А в клинике я в абсолютном одиночестве. Могу лишь писать вот такие заметки, роняя слезы на листки.
Но, к сожалению, даже такая возможность имеет свои границы. Совсем скоро отключат свет, медсестры напоят меня снотворным и прочими таблетками, и я опять погружусь в мир ночных кошмаров. Каждый сон отличается от предыдущего. В одном я стою на обрыве, сильный ветер превращает мои волосы в птичье гнездо, где-то шепчет что-то непонятное голос Тайлера, с каждой секундой становясь все громче, и когда он достигает пика, я не выдерживаю и прыгаю. Пара секунд полёта и... Темнота. В другом непонятные монстры захватывают меня своими щупальцами, длинными языками, я чувствую их сдавливающие лапы и не могу вырваться. В какой-то момент меня сдавливают так сильно, что кислорода не хватает, и в последние секунды «жизни» я вижу ухмыляющееся лицо Тайлера. А однажды мне приснилось, как меня...
Черт. Медсестры пришли».

Заметка №3.

«Вы никогда не замечали, что Шекспир невероятно нудный? Я заметила это только тогда, когда перечитала «Гамлета» три раза.
Сегодня уже середина января. Осталось полтора месяца. А что потом? Косые взгляды, перешёптывания. «Сумасшедшая», «убийца», «бедняжка». Фу. Меня сейчас стошнит.
Знаете, что самое интересное? Я ни разу за все месяцы пребывания в этой чертовой клинике не задумывалась о самоубийстве. Может, где-то глубоко внутри я все ещё верю, что все образуется? Но нифига все не образуется! Никогда! Потому что если даже общество примет меня такой, какая я есть, я никогда не приму себя такой. Убийцей. Никогда».

Заметка №4.

«Сегодня меня выпускают. Родители должны приехать с минуты на минуту. Что я чувствую? Ничего. Внутри меня за эти месяцы образовалась огромная чёрная дыра.
За те полтора месяца, которые прошли с момента написания последней записки, я убила внутри себя чувство, будто бы что-то образуется. Я осознала, что Натали больше мне не лучшая подруга. Что Киран — не мой враг, а Калеб уже больше не влюблённый в меня парень. Теперь они все — просто знакомые. Знакомые, с которыми меня связывает лишь страшное убийство. Я поняла, что мы выпустимся из школы и больше никогда вновь не встретимся. Потому что никто из нас не захочет возрождать те больные воспоминания.
А вот и медсестра пришла. Мне пора. Прощай, чертова клиника. Мы с тобой больше никогда не встретимся вновь, это я тебе обещаю».

* * *

Оказывается, меня должны встретить не родители. А те, кого прислали вместо них. А о чем я могла мечтать? Было глупо даже думать о том, что сейчас мне вручат кучу шаров, пышные букеты цветов, и все вокруг будут улыбаться. Я выписываюсь из больницы не после тяжёлой операции или родов, я просто прошла лечение в клинике. Для психов. Вот и все.
По пути домой я все думала, как меня встретят родители. Что они скажут? Как отреагируют? Какие изменения меня будут ждать? За чередой подобных этим мыслей я и не заметила, как машина уже подкатила к дому. В душе затрепетало при виде этого огромного, статного и столь родного здания. На лице я попыталась изобразить подобие улыбки, но получилось что-то вроде злорадной ухмылки. Будто бы не из клиники приехала, а из колонии.
Вау, уже и шутки пускаю. Это хороший знак.
На пороге меня встречает отец. Он говорит, что я — большая молодец, раз сумела продержаться в клинике несколько месяцев, не выдрав ни одной медсестре волосы. Но что мне ответить? «Да, я сама удивляюсь, что не сдохла в этой психушке от одиночества»? И вообще, это мерзкое слово «клиника». Кто его придумал? Самое время переименоваться.
Весь оставшийся день я провела в компании родителей. Они рассказывали мне о своих очередных путешествиях, а я просто наслаждалась этим моментом. Мне так не хватало общения. Простого человеческого общения. Да, пусть родители не приходили ко мне в психушку, но зато сейчас они компенсируют это. Мама приготовила мой любимый грибной крем-суп, заказала торт с миндальным суфле и поставила мои любимые пластинки, а папа привез мне кучу книг на немецком. Это ли не есть счастье?
Но нашу семейную идиллию прервал звонок в дверь. Мы долго сидели на своих местах. Родители смотрели на меня удивленно, как бы спрашивая, не я ли позвала кого-либо. Но когда бы я успела?
— Я открою, – мой хриплый голос повис в воздухе.
Как бы тяжело мне ни было сделать это, деваться некуда. Мне нужно адаптироваться, привыкнуть. А если я всю оставшуюся жизнь буду прятаться под мамину юбку, то так и останусь чокнутой Зои.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я медленно поворачиваю замок. Щелчок. Открываю дверь...
— Сюрприз! – вдруг восклицает до боли знакомый голос.
От испуга я отскакиваю назад и ударяюсь головой о стену. От боли мне приходиться сесть на пол. В ушах дико звенит, а перед глазами — черные пятна.
— Милая, доченька, вставай, – чуть ли не задыхаясь, говорила мне мама.
Я медленно приоткрыла веки, потом аккуратно встала и помчалась в туалет. Голова настолько кружилась, что мой ужин просто не мог оставаться в желудке.
— Какого черта вы здесь делаете?! – кричал внизу отец.
Я хотела было спуститься вниз, успокоить родителей и сказать моим бывшим друзьям, что я в порядке. Но тут мне пришлось столкнуться с ужасным — моим отражением в зеркале. Я несколько месяцев не имела даже малейшего представления о том, как я выгляжу. И сейчас, смотря на себя в зеркале, на Зои с синяками под глазами, с бледной кожей, с лопнувшими капиллярами глаз, сильно исхудавшей, мне хочется плакать. Но нужно взять себя в руки. Нужно столкнуться с одним из главных моих страхов. Лицом к лицу.