Объятия тьмы

Валери.

Мы все бежим. Сначала от темноты, потом — прямо в нее. С каждым шагом мир теряет четкость: добро и зло больше не черное и белое, они вплетаются друг в друга, как пальцы перед удушением. И однажды ты понимаешь, что уже не видишь разницы между тем, кто держит тебя за руку, и тем, кто держит тебя на прицеле.

Страх не имеет лица. Он переодевается снова и снова — в заботу, в тишину, в привычное тепло чужого тела. И только когда становится слишком поздно, ты вспоминаешь: у зла всегда самые красивые маски.

Грегори говорит о чем-то большем. О том, что можно выжечь ненависть и начать заново. Но я знаю, как пахнет пепел от сгоревших надежд. Я не умею верить. Не потому, что не хочу. А потому, что моя вера умерла вместе с той маленькой Ви, которая верила в волшебство и что однажды у нее будет своя сказка с Блейком.

Но наша сказка рухнула в тот день, когда его бездыханное тело обмякло на моих руках, растворяясь вместе со всеми мечтами и надеждами.

То, что между нами, нельзя назвать отношениями. Это слишком громкое слово для такой тихой войны. Скорее — перемирие, которое мы принимаем каждый день заново, стиснув зубы. Мы просто учились не плеваться ядом друг в друга.

Два раненых зверя в одной клетке. Мы лижем чужие раны, потому что не можем дотянуться до своих. Мы не любим, потому что сложно назвать любовью то, что мы оба все еще слепы и не видим, сколько шрамов на наших телах, оставленные в попытках убежать от реальности.

Между нами не расстояние. Между нами — кровь, которой он не стыдится, и мои шрамы, за которыми прячется болезненное прошлое. Грегори смотрит на меня так, будто уже присвоил. Без спроса. Без шанса на побег. Его взгляд — это не приглашение в рай, это билет в один конец, в самую бездну, где воздух состоит из собственничества и одержимости.

Мне до сих пор страшно.

Страшно той части меня, которая просыпается, когда он рядом. Той вязкой, животной тьмы в моей душе, которая узнает его. Которая хочет, чтобы клетка захлопнулась. Я боюсь, что если впущу его в сердце, он не будет там гостем. Он выжжет там всё, сделает перепланировку, снесет стены, которые я строила годами, и повесит табличку «Моё».

И самое ужасное — я позволю ему это сделать. Потому что это чертово «моё» из его уст звучит как единственная правда, ради которой стоит дышать.

Меня тянет к нему, как мотылька тянет к огню, с той лишь разницей, что я прекрасно осознаю: он сожжет меня дотла. А я сломаю его окончательно. Потому что мы не созданы созидать — мы разрушение.

Ему не нужно спрашивать. Ему нужно просто взять.

Грубо.

Без предупреждения.

Прижать к стене так, чтобы я почувствовала каждую грань его ненависти, замешанной на любви. Я хочу, чтобы его тело впечатало меня в реальность, из которой я постоянно пытаюсь сбежать в свои безопасные фантазии. С ним не бывает «безопасно». С ним бывает только «слишком остро».

Он — хаос, который притворяется порядком. И во мне этот хаос находит самый грязный, самый потайной отклик. Я все еще держу оборону, цепляюсь за остатки своего страха, как за спасательный круг, но правда в том, что я уже ненавижу этот круг.

Я хочу утонуть. В его запахе, в его тени, в его тихом, опасном «ты моя». Я отрицаю это вслух, но моя кожа предает меня каждый раз, когда он просто проходит мимо, не касаясь. Она кричит, умоляет, требует: «Сделай это. Сломай меня окончательно, чтобы боль навсегда испарилась. Собери заново, но уже только для себя».

Господь, никогда бы не подумала, что Фостер настолько горячий и охуенный. Он сломал меня. Окончательно.

Он сломал Валери Вилар. Девушку, которая не была подвластна мужчинам. Но в какой-то момент он изменил это, приручив меня, словно дикого зверя.

Спустя полгода.

Ночь встретила меня холодом.

Я сидела на подоконнике в своей спальне, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на ясное ночное небо, завораживая своей загадочностью. Фонари горели ровно, отбрасывая желтые круги на мокрый после вечернего дождя асфальт, и в этих кругах танцевали тени — причудливые, ломкие, словно сломанные судьбы.

Прошло полгода.

Шесть месяцев с той ночи, когда я приехала к нему в квартиру, проклиная себя за каждую минуту пути, за каждое слово, которое сказала ему по телефону. Шесть месяцев с того момента, как я переступила порог его ванной, нашла его в луже собственной крови и поняла, что не могу уйти. Не могу оставить.

Несмотря на всю ненависть.

Несмотря на все «почему», которые продолжали терзать мой разум.

Шесть месяцев с тех пор, как я разбилась о него. А он — об меня.

Мы были врагами. Мы остались врагами. Но теперь в этой войне появились правила, которых мы не произносили вслух. Появились границы, которые мы оба боялись переступать, но переступали снова и снова. Появилось что-то хрупкое, почти невесомое, что висело между нами, как паутина в утреннем лесу — незаметное, но прочное на разрыв.

Мы рискнули.

Но оба знали, чем это может закончиться. Знали, что скорее всего сломаем друг друга. Знали, что наши шрамы; его — старая боль, та рыжеволосая девушка, которую он отпустил. Мои — нож, Блейк, бесконечное одиночество в переполненном людьми мире. Все это однажды столкнется, как две тектонические плиты, и землетрясение похоронит нас обоих.

Но мы все равно сделали этот шаг.

Потому что, когда в твоей жизни слишком долго была только тьма, даже самый слабый свет кажется спасением. Даже если ты знаешь, что этот свет — от пожара, который сожжет тебя дотла.

Мой телефон завибрировал.

Я не сразу взяла его. Пальцы заледенели от стекла, и я медленно растерла их, чувствуя, как возвращается тепло. На экране высветилось одно слово.

«Выходи».

Без приветствия. Без вопросов. Без «пожалуйста» — того самого, которое полгода назад заставило меня надеть ботинки и выбежать в ночь, проклиная себя на чем свет стоит.

Грегори не изменился. И изменился одновременно.

Он все еще был тем, кто впивался в мои губы поцелуями, прикусывая до ран кожу. Тем, чьи серые глаза могли быть холодными, как зимнее небо, и горячими, как расплавленный металл — в зависимости от того, хотел ли он причинить боль или... нет. Я не знала, чего он хотел на самом деле. Может быть, не узнала бы никогда.

Но я вышла.

Спустилась по лестнице на цыпочках, чтобы не разбудить отца, который последние месяцы стал появляться дома еще реже, чем раньше. Накинула первую попавшуюся куртку — кожаную, черную, пахнущую дождем в перемешку с моими духами, — сунула ноги в грубые ботинки и открыла дверь.

Он ждал у ворот.

Мотоцикл — низкий, черный, хищный — поблескивал в свете фонарей, словно зверь, присевший перед прыжком. Грегори сидел на нем, опершись одной ногой на асфальт, и смотрел на меня из-под темных прядей, выбившихся из-под шлема.

Он был в черной куртке — той самой, которую я помнила на ощупь: жесткая кожа, прохладные заклепки у воротника, запах чего-то терпкого, что смешивалось с его собственным запахом, въевшимся в мои простыни за эти полгода.

— Долго, — сказал он, когда я подошла. Не упрек — констатация.

— Я не собака, чтобы бежать по первому свистку.

— А я и не свистел. — Он протянул мне второй шлем — черный, с царапинами на визоре, видавшими виды. — Надевай.

— Куда мы едем?

— Тебе не все равно? — буркнул он, разглядывая мой ночной прикид.

Я взяла шлем. Пальцы скользнули по холодному пластику, и на секунду я замерла, глядя на него. На этого мужчину, который полгода назад сказал мне, что хочет сделать мое сердце цветущим садом. Который поклялся, что не отравит последнее место, где мне было спокойно.

Я все еще не знала, верить ли ему.

Но очень хотела. Хотела, чтобы его ломало также сильно, как ломает меня.

— Если ты решил отвезти меня в какое-нибудь безлюдное место, чтобы убить и закопать, — я надела шлем, застегнула ремешок под подбородком, — пожалуйста, сделай это быстро. У меня завтра экзамен по уголовному праву.

Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня обычно сводило скулы от злости. Но сейчас в ней не было яда. Сейчас в ней было что-то другое. Что-то, что делало его другим человеком. Тем, кого я не знала, не видела в нем раньше. И я не знала, кто это был.

— Обещаю сделать это максимально болезненно, пион. Чтобы твой экзамен отошел на второй план.

— Ты неисправим.

— Ты тоже. Садись.

Я забралась на мотоцикл, обхватив его за талию. Тело помнило это положение — близкое, почти интимное, когда между нами только ткань курток и бешено бьющиеся сердца, которых не слышно за ревом двигателя.

Грегори завел мотор, и ночь взорвалась звуком.

Мы сорвались с места, врезаясь в темноту, как пуля — в мишень. Ветер ударил в лицо, даже сквозь шлем заставляя щуриться. Фонари проносились мимо разноцветными росчерками, дома смывались в одно размытое пятно, и мир за пределами мотоцикла перестал существовать.

Остались только мы.

Только его спина, к которой я прижималась грудью. Только его запах, пробивающийся сквозь кожу куртки, — табак, дождь, что-то терпкое и горькое, как несладкий шоколад.

Я закрыла глаза.

Это было опасно — доверять ему настолько, чтобы закрывать глаза, когда он ведет тебя в неизвестность. Но я устала быть всегда настороже. Устала чувствовать каждое движение, каждый звук, каждую тень. Я устала бежать.

С ним я почему-то позволила себе быть расслабленной. Позволила окунуться с головой в бездну, которая кишила страхами и мне было не страшно.

Впервые я не убегала, не пряталась от них за кем-то. Я боролась с ними, боролась за боль. Я училась не скрываться от них, а жить с ними.

Блейк оберегал меня, защищал и дарил мне свет. Он дарил мне все, что мне не хватало и готов был сражаться с любым, что может напугать меня, но Грегори...

Он другой. Совершенно другой.

Он не сражался с теми монстрами, которые пугали меня в темноте, не дарил свет и не прятал за собой, наоборот. Он брал меня за руку, пока я тонула в кошмарах, напоминая: «Я жду тебя наверху, Ви». И от этого становилось не так страшно тонуть. Я расслаблялась, отдаваясь страху.

Вместо того, чтобы дарил мне свет, он тянул меня к нему, поднимая все выше и выше, отчего кружилась голова.

И это пугало больше, чем любая угроза.
Потому что с ним я была слабой и сильной одновременно. Он вселял в меня веру, что от страхов нужно не бежать, не прятаться, а шагать навстречу. Даже если страшно — они часть тебя.

​                 Мы ехали долго. Город остался позади — сначала высотки, потом спальные районы, потом частные дома с редкими огнями в окнах. А потом не стало и их.

Только темнота.

Только дорога, убегающая из-под колес, и звезды, которые начинали проявляться на небе, как проступают слова на старой бумаге, когда держишь ее над огнем.

Грегори свернул на грунтовку, и мотоцикл замедлился, переходя с рева на глухое рычание. Деревья сомкнулись над нами, черные силуэты на фоне еще более черного неба, и я почувствовала, как напряжение отпускает — медленно, неохотно, как зверь, который не уверен, что ему не подстроят ловушку.

Мы остановились на поляне.

Я не знала этого места. Не знала, как мы сюда попали, сколько километров проехали, который час. Я знала только, что здесь было тихо. Не было машин, не было людей, не было ничего, кроме ветра в кронах деревьев и далекого крика ночной птицы, похожего на плач.

— Слезай, — сказал Грегори, заглушив двигатель.

Я сняла шлем и вдохнула полной грудью. Воздух пах хвоей, влажной землей и чем-то еще — чем-то древним, первозданным, от чего замирало сердце. Я подняла голову.

И замерла.

Небо здесь было другим.

Не таким, каким я видела его в городе — блеклым, выцветшим, с парой робких звезд, которые стеснялись собственного света. Здесь оно было глубоким, бесконечным, усыпанным тысячами огней, которые горели так ярко, словно кто-то рассыпал по черному бархату пригоршни бриллиантов.

Я не могла отвести взгляд.

— Откуда ты... — мой голос сорвался, превратившись в шепот. — Откуда ты узнал?

Он стоял рядом, сняв шлем и пригладив волосы. В тусклом свете звезд его лицо казалось вырезанным из мрамора — резкие скулы, твердая линия челюсти, глаза, которые сейчас были не серыми, а почти черными, вобравшими в себя всю эту бесконечность.

— Ты смотрела на них. В тот день, — мягко произнес он, поправляя выбившиеся пряди волос из-за шлема.

Я не сразу поняла, о чем он.

А потом в голове вспыхнули яркие воспоминания того дня. Мне словно стало жарко, от ощущения его губ, которые целовали меня с таким отчаянием, точно я собиралась убежать в первую секунду, как только он коснется меня.

Та ночь. Задний двор клуба. Дождь, который только что закончился, оставив после себя запах мокрой земли и чего-то сладкого — может быть, цветов, может быть, надежды. Я сидела на пороге, прижав колени к груди, и смотрела в небо, пока внутри играла музыка, которая была мне чужой.

И тогда он вышел.

Не потому что искал меня. Наверное, просто хотел закурить. Или подышать. Или убежать от Эвана, который в тот вечер был особенно невыносим.

Он увидел меня. Посмотрел туда, куда смотрела я. Ничего не сказал.

А потом просто сел рядом.

— Ты тогда сказала, что у тебя словно нет отца, — тихо проговорил Грегори, и его голос в этой тишине казался чем-то запретным, как молитва в храме чужого бога. — И небо так завалакивало тебя. Я подумал, что ты любишь звезды, любишь смотреть на них и видишь в них большее, чем сияние и созвездия.

Я не помнила, что говорила ему это.

Но он помнил.

— Поэтому ты привез меня сюда? — спросила я, и мой голос дрожал. Совсем чуть-чуть — так, что он мог бы и не заметить. Но Грегори замечал все. Он всегда замечал все, что касалось меня.

Иногда это было до чертиков жутко, но после наступало спокойствие. Такое, что пальцы кололо от холода, а сердце порхало, словно птица в небесах. Казалось, единственное, что меня волновало — он.

Его настроение, боль, улыбка, глаза и его губы, к которым я тянулась с животным желанием. Точно они смывали с меня все страхи и грехи. Они были моим искуплением перед тьмой.

Он не ответил. Просто взял меня за руку — пальцы холодные, чуть шершавые, — и повел в центр поляны.

Трава была мокрой от росы, ботинки промокли почти сразу, но я не чувствовала холода. Я чувствовала только его ладонь, сжимающую мою, и звезды, которые смотрели на нас с высоты, как свидетели чего-то важного.

— Смотри, — сказал он, отпустив мою руку и подняв голову. — Вон там — Большая Медведица. Видишь ковш?

Я проследила за его взглядом. Созвездие, знакомое с детства, вдруг показалось мне чужим — может быть, потому что я смотрела на него не одна. Может быть, потому что рядом стоял он. И делил со мной мои мечты, детство, желания и мою сказку.

Грегори начал показывать.

Он знал их все — не только Медведицу, не только Орион, который гордо расправил плечи на востоке. Он показывал мне Кассиопею, похожую на букву W, и Лебедя, распластавшего крылья над самой темной частью неба. Он рассказывал о них так, словно читал лекцию — размеренно, спокойно, без тени той насмешки, которая обычно звучала в его голосе.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я, когда он замолчал.

— Мать учила. — Он произнес это так, будто говорил о погоде, о цене на бензин, о чем-то обыденном, неважном. Но я слышала — за этими словами стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Она говорила, что, когда меня не будет рядом, я смогу смотреть на звезды и знать, что она смотрит на те же самые. Что мы все равно будем вместе. Просто по разные стороны неба.

В горле встал ком.

Я знала эту боль. Знала, каково это — терять мать. Знала, каково это — смотреть на звезды и чувствовать, что они смотрят на тебя в ответ, но не могут согреть. Не могут вернуть.
Я знала, что на небе всегда есть та самая яркая звезда, которая будто улыбается тебе и шепчет: «Я здесь. Я рядом». Ведь именно из-за того я люблю звезды. Люблю ночное небо и вдумчиво смотреть на плавно скользящие облака. Ведь в них я вижу поистине прекрасное и родное. Словно эта яркая звезда была моей бабушкой, которая пришла в гости поиграть со мной и рассказать очередную волшебно-счастливую историю любви.

Словно она и не уходила в тот дождливый день, когда мое хрупкое тело склонилось над ней, оставив последний горячий и болезненный поцелуй прощания.

Когда отец брезгливо стоял в сторонке, моментами решая свои очередные важные вопросы. Я не помнила ничего с того дня. Лишь деревянный гроб, медленно опускающийся в большую черную дыру и ее до жути бледное синее тельце, одетое в любимое платье с васильками, украшенное кружевом.

— Она была права, — сказала я тихо. — Она все еще смотрит на те же звезды. Просто сейчас она там, среди них.

Грегори повернулся ко мне.

В темноте его глаза светились — серые, холодные, как лунный свет, упавший на лед. Но в них было что-то еще. Что-то, что я не видела раньше. Или видела, но боялась назвать.

— Ты единственная, кто это понимает, — сказал он. — Ты единственная, кто не говорит «она в лучшем месте» или «время лечит». Ты просто... принимаешь. Как есть.

— Потому что я знаю, — ответила я. — Нет никакого лучшего места. Есть только пустота. Но мы заполняем ее. Чем-то. Кем-то. — Я посмотрела на него, вкладывая в этот взгляд все, что не могла сказать вслух. — Иногда мы заполняем ее друг другом.

Он шагнул ко мне.

Очень медленно. Так, что я могла бы отступить, если бы захотела. Так, что я могла бы сказать «нет», если бы это слово имело для нас хоть какой-то смысл.

Но я не отступила.

Его рука коснулась моего лица — осторожно, почти невесомо, как касаются хрупкой вещи, которую боятся разбить. Пальцы скользнули по скуле, по краю челюсти, остановились на подбородке, чуть приподнимая его вверх.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он.

— Что?

— Раненую птицу, которая забыла, как летать. Которая сидит в клетке, даже не пытаясь открыть дверцу, потому что боится, что снаружи ее сразу же настигнет боль. Что как только он вырвется, ее крылья тотчас вырвут и она больше не сможет летать.

Я хотела ответить что-то едкое. Что-то, что вернуло бы нас на безопасную территорию ненависти и насмешек. Но слова застряли в горле.

Потому что он был прав.

— Я не ждал тебя, Валери, — продолжил он, и его голос стал ниже, хриплее. — Я не искал тебя. Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган, как катастрофа, как все, чего я боялся и чего хотел одновременно. Ты была моим врагом. Ты осталась моим врагом. Но теперь... теперь я не знаю, что ты такое. Я не знаю, как тебя называть. Я не знаю, что мы делаем.

— Мы губим друг друга, — прошептала я.

— Возможно. — Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своих губах — теплое, с привкусом виски и мяты. — Но, может быть, это единственное, на что мы оба способны. Не спасать. Не исцелять. А просто — быть. Быть рядом. Быть друг у друга в крови, в костях, в каждой клетке, пока не останется ничего, кроме этого «быть».

Я закрыла глаза.

Когда он поцеловал меня, небо взорвалось звездами.

Это не было похоже на наши прошлые поцелуи — те, где была только ненависть, только желание, только потребность причинить боль, чтобы заглушить свою. Этот был другим. Медленным. Почти нежным.

Его губы скользили по моим, изучая, пробуя на вкус, запоминая. Его пальцы запутались в моих волосах, придерживая затылок, не давая отстраниться — хотя я не хотела отстраняться. Я хотела тонуть в нем. Хотела забыть, кто я, кто он, почему мы здесь и что будет завтра.

Я хотела только это мгновение.

Этот холодный воздух, пахнущий хвоей и свободой.

Эти звезды, которые смотрели на нас с высоты, как старые друзья.

Эти руки, которые сжимали меня так, словно я была чем-то драгоценным.

— Валери, — прошептал он, отрываясь от моих губ, но не убирая рук. — Я не знаю, смогу ли я дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я не знаю, есть ли во мне что-то, кроме тьмы. Но я хочу попробовать. Я хочу попробовать стать тем, кто не сломает тебя окончательно.

Я смотрела в его серые глаза, и в них, в самой глубине, я видела мальчика, который верил в рыцарей и драконов. Который держал маму за руку и слушал сказки о звездах. Который умер в тот момент, когда потерял весь свет, но чей призрак все еще блуждал где-то внутри этого жесткого, холодного мужчины.

— Может быть, — сказала я, — мы не должны давать друг другу то, что заслуживаем. Может быть, мы должны просто брать то, что можем. И не бояться.

Он прижал меня к себе. Крепко. Так, что я слышала биение его сердца — ровное, спокойное, живое. И в этом ритме мне слышалось обещание.

Не того, что все будет хорошо.

А того, что он будет здесь. Что бы ни случилось.

Мы стояли на поляне, обнявшись, под бесконечным звездным небом, и я впервые за долгое время не чувствовала холода. Не чувствовала страха. Не чувствовала той пустоты, которая жила во мне со дня смерти Блейка, со дня, когда мать взяла в руки нож, со дня, когда я поняла, что этот мир не даст мне ничего просто так.

Грегори был моим врагом.

Он остался моим врагом.

Но, может быть, в этом и была наша правда. Не в любви — в войне. Не в мире — в перемирии, которое каждый из нас мог нарушить в любой момент. Не в спасении — в том, чтобы тонуть вместе, держась за руки, и не знать, кто из нас утянет другого на дно первым.

— Покажи мне еще, — попросила я, отстраняясь, но не отпуская его. — Покажи мне все созвездия, которые ты знаешь.

Он улыбнулся — по-настоящему, без насмешки, без той холодной усмешки, которая обычно кривила его губы. И в этой улыбке было что-то почти прекрасное. Что-то, от чего мое сердце пропустило удар.

— Хорошо, — сказал он. — Но тогда тебе придется остаться здесь до утра. Созвездий много.

— Я никуда не тороплюсь.

Он снова взял меня за руку — теплую, живую, настоящую — и начал показывать.

Вот Дракон, обвивший Малую Медведицу.

Вот Волопас, пасущий свои звездные стада.

Вот Лира, в которой когда-то, по легендам, жил сам Орфей, спустившийся в царство мертвых за своей любовью.

— Он не побоялся, — сказал Грегори, когда рассказывал эту историю. — Он знал, что может не вернуться. Знал, что Аид может обмануть его. Но он все равно пошел. Потому что жизнь без нее не имела смысла.

— И он обернулся, — добавила я тихо. — Он не смог не обернуться.

— И потерял ее навсегда.

Мы замолчали.

В этой тишине было что-то тяжелое, почти осязаемое. Мы оба знали эту историю. Мы оба понимали, что иногда любовь — это не то, что спасает. Иногда любовь — это то, что губит.

— Я не обернусь, — вдруг сказал он.

— Что?

— Если ты уйдешь, Валери. Если однажды ты решишь, что это все — ошибка, что мы слишком разные, что мы слишком сломаны, чтобы быть вместе, — я не стану оборачиваться. Я отпущу тебя. Так, как отпустил Айви. Потому что я не имею права держать тех, кто хочет уйти.

Я посмотрела на него.

На этого мужчину, который полгода назад лежал в луже собственной крови и звал меня. Который сказал «пожалуйста» — слово, которое он никогда не произносил. Который открыл мне душу, даже не зная, воспользуюсь ли я этим против него.

— А если я не уйду? — спросила я. — Если я останусь? Что тогда?

Он притянул меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы. Я чувствовала его дыхание — теплое, ровное, немного прерывистое. И в этом дыхании было что-то от молитвы. Или от проклятия.

— Тогда, — сказал он, — мы посмотрим, кто из нас сломается первым.

Это не было обещанием вечной любви.

Это не было клятвой в верности.

Это было честно.

Может быть, слишком честно.

Но, стоя под звездами, которые он показал мне, держась за его руки, которые могли быть такими нежными и такими жестокими одновременно, я поняла, что мне не нужно ничего другого.

Мне не нужны были обещания.

Мне нужен был он.

Весь — со своей тьмой, со своей болью, со своей ненавистью, которую он все еще носил в сердце. Со своим планом, который он, возможно, все еще не оставил. Со своей способностью причинять боль и исцелять одним прикосновением.

Он был моим врагом.

Он останется моим врагом.

Но, может быть, это и есть то, что называется «быть».

Не любить.

Не ненавидеть.

А просто — быть.

Звезды смотрели на нас. Мы смотрели на звезды. А где-то между небом и землей, между прошлым и будущим, между болью и надеждой, были мы.

Просто были.

И этого было достаточно.

— Грегори, — позвала я, когда он замолчал, закончив рассказывать о последнем созвездии.

— М?

— Спасибо.

Он посмотрел на меня — удивленно, словно не ожидал услышать от меня эти слова. Словно не верил, что я могу быть благодарной. Словно не знал, что делать с этой благодарностью.

— За что? — спросил он.

— За то, что привез меня сюда. За то, что показал мне это. За то, что — даже если мы не можем быть обычной парой, даже если мы когда-нибудь уничтожим друг друга, — у меня будет это воспоминание. Чистое. Нетронутое. Настоящее.

Он ничего не сказал.

Просто сжал мою руку крепче и поднял голову к небу.

— Вон там, — сказал он, указывая на россыпь тусклых, едва заметных огней, — созвездие, у которого нет названия. Моя мать называла его «Начало». Она говорила, что когда смотришь на него, можно загадать желание. И оно обязательно сбудется. Потому что это созвездие — для тех, кто потерял надежду. Кто готов начать все сначала.

Я посмотрела на это созвездие — на эти маленькие, скромные звезды, которые не пытались затмить своих ярких соседей. Они просто были. Тихо. Спокойно. Но они были.

— Загадай желание, — сказал Грегори.

— Какое?

— Какое хочешь.

Я закрыла глаза.

Ветер шевелил волосы, холодный и свежий, пахнущий свободой. Где-то вдалеке кричала птица — может быть, сова, может быть, просто ночной дух, которому не спится. А надо мной были звезды. Тысячи звезд. Миллионы. Каждая со своей историей, со своей болью, со своей надеждой.

Я загадала желание.

Я загадала, чтобы этот момент никогда не заканчивался.

Чтобы мы с ним — враги, проклятые, сломанные — могли остаться здесь, на этой поляне, под этим небом, и никогда не возвращаться в мир, где есть боль, где есть ложь, где есть план, о котором он, возможно, все еще не рассказал мне.

Я загадала, чтобы, когда он ударит — а я знала, что он ударит, я чувствовала это где-то глубоко, в том месте, которое все еще боялось доверять, — удар был не смертельным.

Чтобы я выжила.

Чтобы мы оба выжили.

Чтобы из пепла, который останется после нашего пожара, можно было построить что-то новое.

Не идеальное.

Не счастливое.

Но — живое.

— Открывай глаза, — сказал Грегори.

Я открыла.

Он смотрел на меня. Только на меня, не на звезды, не на небо, не на темный лес вокруг. На меня.

И в его взгляде я увидела то, что не могла назвать.

Не любовь. Не ненависть. Что-то третье.

Что-то, что не укладывалось в слова. Что-то, что, возможно, не укладывалось ни в какие слова, которые знало человечество.

— Поехали домой, — сказал он. — Уже поздно. А завтра у тебя экзамен по уголовному праву.

Я усмехнулась.

— Ты запомнил.

— Я запоминаю все, что ты говоришь, пион. Даже когда ты несешь чушь.

— Я никогда не несу чушь.

— Только что наврала.

— Ты невыносимый, — фыркнула я в привычном себе тоне.

Он покачал головой, надевая шлем, и я не видела его лица, но знала — он улыбается. Той самой улыбкой, которую показывал только мне. Которая была не для Эвана, не для случайных девушек в баре, не для его деловых партнеров. Только для меня.

Мы сели на мотоцикл, и я снова обхватила его за талию, прижимаясь щекой к его спине. Мотор взревел, и ночь снова взорвалась звуком.

Но теперь я не закрывала глаза.

Я смотрела на звезды, которые медленно исчезали за верхушками деревьев, и думала о том, что некоторые моменты нельзя сохранить. Нельзя законсервировать, как варенье, и открыть через год, когда захочется сладкого.

Некоторые моменты живут только здесь и сейчас. А потом они умирают, оставляя после себя только память. Но, может быть, в этом и есть их ценность.

Не в вечности. А в том, что они были.

Настоящие.

Нетронутые.

Наши.

Когда мы въехали в город, рассвет уже занимался над крышами — серый, бледный, неуверенный. Грегори остановился у моего дома, и я слезла с мотоцикла, чувствуя, как ноги дрожат от долгой дороги и холодного ветра.

— Спасибо, — сказала я еще раз.

Он снял шлем и посмотрел на меня — усталый, но довольный. В его глазах все еще горели звезды, хотя на небе их уже не было.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет тяжелый день.

— Как и все дни, когда ты рядом.

— Именно. — Он усмехнулся. — Иди.

Я сделала шаг к двери, потом остановилась и обернулась.

— Грегори.

— Что?

— Тот поцелуй на вечеринке. Под дождем. Он действительно ничего не значил?

Он посмотрел на меня долго. Так долго, что я почти пожалела о своем вопросе.

— Значил, — сказал он наконец. — Не тогда. Но сейчас — значит. Все, что было до этой ночи — ошибки. Все, что после — попытка. Не знаю, удачная или нет. Но попытка.

Я кивнула, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди. Не любовь. Пока не любовь. Но что-то, что могло бы ею стать, если бы мы оба не боялись.

Если бы у нас было время.

Если бы у нас был шанс.

— Спокойной ночи, Грегори.

— Спокойной ночи, Ви.

Я вошла в дом, прижалась спиной к закрытой двери и выдохнула. Звезды все еще горели перед глазами. И его голос, рассказывающий о созвездиях, все еще звучал в ушах.

Это был риск.

Это была ошибка.

Это был шаг в пропасть.

Но, стоя там, в темноте прихожей, пахнущей пылью и одиночеством, я поняла, что не жалею. Не жалею ни о чем. Даже о том, что знала — когда-нибудь это закончится. Когда-нибудь он сделает то, о чем не скажет мне. Когда-нибудь ненависть вернется, чтобы забрать свое.

Но сегодня — только сегодня — я позволю себе поверить.

Поверить в звезды.

Поверить в него.

Поверить в нас.

Даже если «нас» — это просто красивое слово для медленной катастрофы.

                   Звонкое уведомление заставило меня поморщиться. Перекатываясь на другой бок, чтобы взять телефон с тумбы, находившейся рядом с кроватью, я потерла тыльной стороной ладони глаза, дабы хоть немного проснуться.

Бриттани.

Кто бы еще стал писать мне в шесть утра.
«Доброе утро! Знаю, что разбудила, знаю, что ты еще спала. А еще знаю, что ты знаешь, что это я пишу тебе в шесть утра» — гласило ее сообщение.

Я чуть усмехнулась, принимаясь печатать ответ: «Доброе, Бри. Да, ты права во всех знаю и забыла дописать, что я хочу убить тебя за то, что не дала мне поспать еще полчаса».

Бриттани моментально прочитала мое доставленное сообщение и ответ не стал долго ждать: «Прости, прости! Я просто волнуюсь перед экзаменом и поэтому встала пораньше. Ты готова?»

«Как всегда, Бриттани. Если б я еще и выспалась», вставив в конец сердитый смайлик, я мигом отправила сообщение подруге, на которое она ответила короткое «прости» с умиляющимся смайлом на конце, который то ли плачет, то ли улыбается.

Отбросив телефон, я лениво потянулась.

Хотелось вновь прильнуть к мягкому одеялу и зарыться в него, чтобы пролежать так весь день. Но вряд ли это получилось бы.

Бриттани — человек, который не умеет ждать дольше пятнадцати минут. Если я не появлюсь у выхода вовремя, она начнет названивать, писать сообщения с десятками восклицательных знаков, а потом и вовсе примчится ко мне домой, чтобы лично вытащить из постели. Я знала ее уже столько лет, что могла предсказать каждый ее шаг. И каждый раз это меня одновременно и бесило, и умиляло.

Поэтому я просто вздохнула, села и заставила себя заняться утренними сборами.

Душ. Кофе. Та самая толстовка, в которой я чувствовала себя защищенной от любого экзамена. Собрав волосы в небрежный хвост, я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Ну, Валери, последний рывок. Осталось всего ничего».

Бриттани, как обычно, уже ждала меня у подъезда. С двумя стаканчиками кофе, с улыбкой, которая растянулась от уха до уха, и с таким видом, будто вовсе не она подняла меня ни свет ни заря. На ее лице читалось: «Да, я знаю, что ты злишься, но ты все равно меня любишь».

Я села на пассажирское сиденье, забрала свой кофе и сказала:

— Ты чудовище, Бри.

— Я тебя тоже люблю, дорогая, — парировала она и завела двигатель.

По дороге она что-то говорила про свои переживания, про то, что не выучила один билет, про то, что миссис Дэвис сегодня особенно страшная, потому что вчера та якобы поссорилась с мужем.

Я лишь кивала и смотрела в окно. На самом деле я знала: Бри выучила все, даже лишнее. Просто ей всегда нужно было выпустить пар перед важным днем. Это был ее ритуал. Как у меня — молчание и взгляд в окно.

Университет встретил нас привычной суетой.

Внутри пахло кофе, старыми книгами, лаймовым освежителем воздуха из туалета и легкой тревогой перед экзаменами у старших курсов, в том числе и нашей группы. Сотни студентов толклись в коридорах, кто-то перелистывал конспекты в последней надежде зацепиться за хоть одну знакомую строку, кто-то стоял с остекленевшими глазами, кто-то громко смеялся — явно от нервов.

Бриттани схватила меня за руку и прошептала:

— Я сейчас умру. Прямо здесь и прямо сейчас.
— Не умрешь, — ответила я спокойно. — У тебя будет на это время после экзамена.

Она фыркнула, но руку не отпустила.

Экзамен по уголовному праву у миссис Дэвис — это всегда событие. Не просто проверка знаний, а нечто сакральное, почти религиозное.

Строгая женщина в очках с толстой оправой, которая видит вас насквозь. Она помнит, кто спал на первой паре, кто сдал курсовую с опозданием на три дня, а кто однажды посмел поспорить с ней про состав преступления. Миссис Дэвис никогда не ставит оценку выше, чем вы заслуживаете. Но если вы заслуживаете высокую — она не будет придираться. Справедливая. Жесткая. Идеальная.

Когда мы вошли в аудиторию, она уже стояла у доски. Разложила листы с заданиями ровными стопками, проверила, хватает ли ручек на каждом столе. Она подняла голову, окинула нас взглядом и произнесла тем самым ледяным голосом:

— Садитесь. Время пошло, как только получите билеты. Никаких разговоров. Никаких телефонов. Никаких надежды на чудо.

Кто-то нервно хихикнул. Она не улыбнулась.

Я села у окна, на свое обычное место. Второй ряд, ближе к выходу — на случай, если захочется сбежать. Хотя сбегать никогда не хотелось. Не от нее.

Когда лист с заданием лег передо мной, я пробежала глазами вопросы и почувствовала, как внутри разливается спокойствие. Все это я знала. Не потому что я гений или зубрила ночами.

Просто уголовное право — это логика. Если понять принципы, можно выстроить любой ответ, как конструктор. Статьи, составы, квалификации — они улеглись у меня в голове так плотно, что я могла пересказывать их даже спросонья, даже после того, как Бриттани разбудила меня в шесть утра.

Я писала быстро. Но не торопливо.

Моя ручка скользила по бумаге, выводя четкие фразы, ссылки на нормы, примеры из практики. Бриттани сидела через два ряда от меня, и я слышала, как она иногда тихонько вздыхает и шуршит своей ручкой.

Миссис Дэвис ходила между рядами, как тигр в клетке. Останавливалась, смотрела через плечо, иногда чуть заметно кивала, иногда едва заметно хмурилась. Когда она проходила мимо меня, я почувствовала ее духи — что-то цветочное, но с горьковатым оттенком. Запах женщины, которая привыкла побеждать.

Я дописала последний абзац, перечитала все, что написала, и положила листы на край ее стола. Она мельком взглянула на работу, чуть приподняла бровь и ничего не сказала. Но уголок ее губ дрогнул. Этого было достаточно. Миссис Дэвис не улыбается студентам. Она может лишь немного ослабить контроль над собственными губами.

— Хорошо, Валери, — тихо произнесла она, когда я уже развернулась, чтобы уйти.

Тихо. Так, чтобы никто другой не услышал. Это было ценнее любой громкой похвалы.

Я вышла в коридор, прислонилась к стене и выдохнула. Сердце все еще билось быстрее обычного, но в груди было легко. Сдано. Еще один экзамен. Еще один шаг к концу.

Бриттани догнала меня через десять минут — сияющая, растрепанная, с выбившимися из пучка волосами и явно довольная собой до невозможности.

— Я тоже сдала! — выпалила она, будто это было не очевидно. — Боже, я так боялась, а оказалось... ну, почти легко.

— Почти, — согласилась я, пряча улыбку.
— Ты представляешь, я написала про необходимую оборону целых три абзаца! Три, Вал! А могла бы один.

— Ты забыла упомянуть про превышение пределов, — спокойно заметила я. — Третий вопрос. Там была двойная квалификация.

Бриттани замерла. Ее глаза округлились. На секунду мне показалось, что она сейчас расплачется.

— Ты шутишь.

— Не шучу. Но не переживай, миссис Дэвис засчитает как незначительную ошибку. Если все остальное верно.

Она отмахнулась, через силу улыбнувшись:

— Все равно хорошо. Она кивнула мне, когда собирала листы. Кивнула, Вал! А ей просто так не кивают. Ты же знаешь.

Я знала. Миссис Дэвис кивала только тем, чьи работы не вызывали желания перепроверять.

Мы стояли у окна на втором этаже. Мимо проходили другие студенты — кто-то уставший, кто-то веселый, кто-то с пустым взглядом человека, который только что проиграл битву с особенной частью. Кто-то смеялся, кто-то молча сжимал конспекты, кто-то уже обсуждал планы на вечер.

До нашего окончания оставался всего месяц.

Один месяц. Четыре экзамена. И все.

Я смотрела на эту привычную суету и не могла поверить, что скоро все это останется позади. Лекции, которые иногда хотелось проспать. Семинары, на которых хотелось спорить до хрипоты. Библиотека, где пахло пылью и отчаянием. Все это укладывалось в какие-то последние дни, как чемодан, который вот-вот застегнут.

Странное чувство. Когда ждешь этого годами, мечтаешь, чтобы все поскорее кончилось, а когда остается тридцать дней — становится почти страшно. Не потому что не готов. А потому что не знаешь, что дальше.

Мы вышли на крыльцо. Весенний воздух уже пах чем-то новым — распускающимися почками, свободой, неизвестностью. Бриттани сразу же полезла в телефон, показывая мне какое-то смешное видео с котом, но я смотрела мимо.

Мысли сами свернули в другое русло. Туда, где не было экзаменов и миссис Дэвис. Туда, где было темно и опасно.

О деле мы с Грегори на время затихли.

Это было наше общее и осознанное решение. Мы не бросили. Не забыли. Не испугались. Мы просто поняли, что сейчас действовать против Андерсона — значит подставить себя под удар, которого мы не выдержим. Не потому что мы слабые. А потому что он слишком сильный и слишком хитрый.

У него ресурсы, связи, люди, которые готовы закрыть глаза на что угодно. А у нас пока только подозрения и несколько документов, которые ничего не доказывают без контекста.
Мы сидели в маленьком кафе на окраине, где нас никто не знал, пили горький кофе и раскладывали на столе то, что удалось собрать.

— Если мы сунемся сейчас, — говорил он тихо, почти шепотом, — нас просто сметут. Андерсон не тот человек, который будет разбираться. Он тот, кто убирает проблемы.

Я смотрела на его пальцы, обхватившие кружку. Он нервничал. Грегори вообще редко нервничал, но здесь... здесь была та грань, за которой начинался страх.

— Я не предлагаю отступать, — добавил он, поднимая глаза. — Я предлагаю подождать. Собрать больше. Достаточно, чтобы удар был гарантированно смертельным. Не раньше.

Я согласилась. Хотя внутри все кипело. Хотелось действовать сейчас, немедленно, ворваться куда-то, что-то доказать, переломить. Но я не ребенок. Я понимала: с горячей головой против холодного расчета Андерсона не выиграть. Только проиграть. И не только себе.

Поэтому мы решили: тишина.

Никаких громких шагов. Никаких попыток допросить свидетелей, которые могут настучать. Мы собирали информацию по крупицам — из обрывков разговоров, из случайно увиденных документов, из странных совпадений, на которые никто другой не обратил бы внимания. Это было медленно. Нудно. Порой казалось, что мы топчемся на месте.

Однажды вечером, когда я уже почти засыпала, Грегори прислал мне сообщение: «Есть одна нить. Пока не уверен, но выглядит многообещающе».

Я не стала переспрашивать. Он знает, что делает. Если скажет — значит, придет время.

Андерсон — фигура слишком крупная, чтобы действовать против него с пустыми руками. Сейчас было бы глупо. Даже не глупо — самоубийственно. Мы не подростки в юридическом триллере. Мы живые люди, которые хотят дожить до окончания университета, сдать чертовы экзамены и потом уже заниматься правосудием.

Грегори считал так же. Я видела это по его глазам, по тому, как он сжимал зубы, но не лез на рожон. Он злился, я это чувствовала. Но он умел ждать. И я умела.

Пока что мы просто готовились. Смотрели, запоминали, связывали нити. Иногда я доставала старую папку, которую не показывала никому, и просто перечитывала. Чтоб не забыть. Чтоб помнить, ради чего все это.

Многочисленные раскрытые дела дяди и его успешная карьера в мире юридических игр, где каждый шаг может обернуться тебе матом. И я пыталась стать такой же. Пыталась быть умной и просчитывать все свои шаги так, чтобы двигаться по доске уверенно, не опасаясь, что вот-вот меня снесут с поля.

Когда-нибудь этот клубок распутается. Я в это верила. Не потому что была наивной оптимисткой, а потому что правда имеет свойство вылезать наружу. Рано или поздно. Вопрос только в том — не будет ли слишком поздно.

— Валери! — Бриттани ткнула меня локтем. — Ты слушаешь меня вообще?

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Она смотрела на меня с притворной обидой, телефон так и замер в ее руке на полпути к моему лицу.

— Нет, — честно ответила я. — Но ты все равно расскажешь еще раз.

Она рассмеялась — звонко, заразительно, так, что несколько прохожих обернулись. И я не удержалась — тоже слегка улыбнулась. В конце концов, у меня есть друг, который будит меня в шесть утра, экзамен, который я сдала, и дело, которое я не брошу.

Месяц. Всего месяц.

А потом — новая жизнь. И дело, которое я обязательно доведу до конца, чего бы мне это не стоило.