Объятия тьмы

Раньше я думала, что понимаю масштаб своей поломки. Что моя сломанность — это аксиома, не требующая доказательств. Я была не просто сломанной вещью. Я была руиной, на которой уже проросла плесень забвения.

Мне казалось, что во мне нет ни одного живого места, что свет внутри меня погас так давно, что даже пепел остыл. Я была умершим ребенком. Не в переносном смысле — в самом буквальном, анатомическом. Потому что душа, если она вообще существовала, давно дала технический отказ.

Без подлежания ремонту.

Без права на восстановление.

И в эту герметичную, стерильную тьму ворвался он.

Грегори.

Я могла бы сказать «просто парень». Осколок чужих трагедий, случайный ветер, залетевший в открытое окно. Но я больше не вру себе. Потому что нет ничего случайного в том как мертвое находит искру в другом мертвом.

Он был таким же. Потухшим. Выжженным. Я видела это сразу. Дети войны, дети потерь — мы узнаем друг друга по пустоте в зрачках.

Но он смотрел на меня так, будто за моей спиной все еще горело солнце. Он нашел то, что я похоронила под обломками собственных лет.

Искру.

Маленькую, дрожащую, почти галлюцинацию. Но он не стал ее раздувать. Он разжег во мне ад.

Он — заноза в моем мозгу. Такая глубокая, что ее не вытащить скальпелем. Она врастает в серые клетки, становится частью моих мыслей, искажает логику, ломает защитные контуры.

Он — ожог на моем сердце. Ожог третьей степени, который уничтожил нервные окончания, но почему-то заставил чувствовать острее, чем когда-либо.

С ним я меняюсь. И это самое страшное открытие.

Потому что я была уверена: меняться некуда. Я достигла дна, пробила его и улетела в космическую пустоту. Но он нашел меня и там.

Он меняет мою атомную решетку. Он переписывает мои базовые коды. Я ломаюсь о него каждый день, и каждый день собираюсь заново — в новую, незнакомую версию себя. Ту, которая умеет бояться не только пустоты, но и полноты.

Любовь никогда не была на моей стороне. Любовь была врагом, снайпером в чужих окопах, который стрелял мне в спину каждый раз, когда я позволяла себе расслабиться. Но сейчас всё иначе.

Всё масштабнее.

Это не тот роман, где героиня медленно тает в объятиях под скрипку. Это детонация. Это смена тектонических плит. Это переформатирование реальности.

Так быстро, что ты не успеваешь опомниться. Так быстро, как летит пуля, выпущенная с близкого расстояния. Ты даже не слышишь выстрела. Только чувствуешь, как что-то раскаленное входит в грудную клетку, прошивает насквозь все твои «никогда», «не могу» и «не хочу».

И ты падаешь.

Но не умираешь.

Впервые в жизни ты падаешь — и оказывается, что падать можно не в пустоту, а в кого-то. Он ловит эту пулю. Он сам и есть эта пуля. И любовь, которая никогда не была на моей стороне, наконец-то промахнулась мимо моей брони. И попала точно туда, куда надо.

Прямо в сердце.

Спустя месяц. Алая ткань, пропитанная болью.

Сознание возвращалось медленно, словно я всплывала со дна океана, наполненного густым сиропом.

Эту ночь дома я не появлялась — решила остаться у Грегори и просто дать себе выдохнуть, перед новым этапом своей жизни. Официальное взросление.

Уже знакомый терпкий запах с нотками цитрусов, ударивший в нос. Мягкая, местами прохладная ткань простыни и слабый свет, пытавшийся пробиться сквозь синие шторы его спальни.

Я не открывала глаза. Боялась, что это сон.

Но нет.

Вчера был последний экзамен. Четыре часа ада, исписанные чернилами листы, дрожащие пальцы и дикое, почти болезненное облегчение, когда я вышла из аудитории. А потом — его сообщение. Короткое. Без смайлов. Без лишних слов.

«Жду. Ключ под ковриком».

Я приехала. Уже почти привыкла к этой его манере — ломать мои защиты не тараном, а тихим, настойчивым ожиданием. Будто он знал: рано или поздно я приду сама. Или сдохну от желания, которое разъедало вены изнутри.

Вчера мы почти не говорили. Я была выжата, как лимон, и единственное, на что хватило сил — упасть лицом в подушку, вдыхая его запах, чувствуя, как он садится рядом, проводит ладонью по моим волосам, путаясь в спутанных прядях. Не спрашивал, как прошло. Не лез с утешениями. Просто был рядом.

А сейчас...

Я наконец открыла глаза.

Свет сочился сквозь тяжелую ткань, ложась на пол золотистыми полосами. Пылинки танцевали в них, как маленькие сумасшедшие балерины.

Я лежала в его кровати — одна, но простыня рядом была смята, хранила тепло его тела. Футболка, которую он дал мне вчера вместо пижамы, задралась до талии, и я машинально поправила ее, чувствуя, как холодок пробегает по голым ногам.

Сегодня выпускной.

Мысль ударила где-то под дых, заставляя сердце пропустить удар. Не от страха. От странного, щемящего чувства, что этот день — начало чего-то нового. Или конец всего, что было раньше.

Я села на кровати, кутаясь в его запах, и потянулась за телефоном на тумбочке. Десять пропущенных от Бриттани. Сообщения, полные восклицательных знаков и смайлов, про платье, прическу, макияж, про то, что она «убьет меня, если я опоздаю». Я усмехнулась, откладывая телефон.

А потом я услышала это снова — шаги. И что-то щелкнуло у меня в груди. То самое, о чем я не хотела думать. От чего отмахивалась, называла ошибкой, дефектом, минутной слабостью.

Оно стало слишком громким, чтобы игнорировать.

Я встала. Прошлепала босыми ногами по холодному полу коридора, завернула за угол и замерла на пороге кухни.

Грегори стоял у плиты без футболки.

Свет падал на его спину, вычерчивая каждую мышцу, каждый изгиб позвоночника, каждый шрам, который я так хорошо изучила кончиками пальцев в темноте. Волосы, еще влажные после душа, падали на лоб, и он то и дело смахивал их нетерпеливым движением, переворачивая что-то на сковороде.

Пахло блинчиками и свежесваренным кофе. Такой простой, почти интимный запах. Домашний. От него приятно защипало в носу.

— Ты так и будешь стоять в дверях, как привидение? — спросил он, не оборачиваясь. В голосе — та самая ленивая усмешка, от которой у меня обычно сводило скулы. Но сейчас она лишь вызывала легкую улыбку на лице. — Я слышал, как ты кралась в сторону кухни.

— Ты не носишь футболку, — сказала я вместо приветствия. Глупо. По-детски. Но это было первое, что пришло в голову.

Он обернулся.

Серые глаза скользнули по моему лицу, задержались на футболке, которая висела на мне мешком, на спутанных волосах, на том, как я кутаюсь в рукава, закрывая ладони. И в его взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не похоть. Не игра.

Что-то другое.

— Доброе утро, пион, — сказал он, и уголки его губ дрогнули. — Кофе будешь? Или сначала хочешь поглазеть на меня? Я не против, но завтрак остынет.

— Заткнись, — буркнула я, подходя к столу. Села на табурет, поджав под себя ноги.

Он поставил передо мной тарелку. Две таблетки аспирина на салфетке — знал, что у меня разболится голова после вчерашнего. Чашка кофе — черный, без сахара, как я люблю. Потому что он запомнил.

Я сжала кружку в ладонях, греясь, и почувствовала, как что-то оттаивает внутри. Что-то, что я так долго поливала льдом.

— Сегодня выпускной, — сказала я.

— Знаю.

— Ты придешь?

— А ты хочешь?

Я промолчала.

Потому что «да» застряло в горле, пропитанное горьким привкусом гордости. Нельзя так быстро сдаваться. Нельзя показывать, что он стал для меня кем-то большим, чем просто враг, с которым мы делим постель и ненависть.

Он сел напротив, положив локти на стол.

Его лицо было серьезным, без обычной маски циничного ублюдка. Он смотрел на меня так, словно читал книгу, которую боялся отложить, потому что следующая глава могла стать последней.

— Валери, — начал он. Его голос сейчас звучал мягко, осторожно, словно он боялся спугнуть. — Я хочу сказать тебе кое-что. Просто послушай.

Я кивнула. Пальцы сжали кружку сильнее.

Он помолчал, собираясь с мыслями — я видела это по тому, как напряглись желваки, как он провел ладонью по подбородку, по утренней щетине.

— Я всегда думал, что любовь — это искать свет в людях, — произнес он тихо, почти задумчиво. — Идти на него, как мотылек на пламя. Сгорать, но видеть эту иллюзию счастья, которую тебе продают под видом «жили долго и счастливо». Я думал, что любовь — это когда тепло, когда ты улыбаешься без причины, когда мир кажется цветным. Как в дурацких фильмах, которые показывают по телевизору под Новый год.

Он замолчал, а я не дышала.

Казалось, что кто-то словно перекрыл мне воздух, не давая вдохнуть полной грудью.

— А потом... — он посмотрел на меня. Прямо. Открыто. — Потом появилась ты. И я понял, что ошибался.

Сердце рухнуло вниз, как камень, брошенный в колодец.

— Любовь — это не искать свет, Валери. Это — видеть свет даже во тьме. Пусть не яркий, не ослепительный, не тот, от которого хочется щуриться. А тот, едва теплящийся, слабый, почти умирающий. Но ты его видишь. И знаешь, что он есть. Что он не погас, даже когда все вокруг кричали, что ты заслуживаешь только тьмы.

Его голос стал хриплым. Он говорил так, словно выдирал каждое слово из самого себя, из того места, которое считал давно мертвым.

— Все, что нас связывает... это не простые отношения. Не та любовь, где мы мило болтаем, гуляем по парку и едим мороженое. Нас не греет это чувство. Оно сидит где-то под ребрами, сворачивается там клубком, колет изнутри, заставляет задыхаться. И пробирает до мурашек. До дрожи. До желания выть, потому что оно слишком большое, чтобы поместиться в грудную клетку.

У меня задрожали губы.

Я закусила нижнюю, до металлического привкуса крови.

— Ты заставляешь меня совершать безумные для меня вещи. Даже когда я ненавижу тебя, во мне словно цветут розы, шипами царапая оболочку, но мне не больно. Не больно потому, что я чувствую. Чувствую, как я расцветаю. Ты отравляешь меня, а я... — я запнулась, проглатывая ком. — А я не хочу противоядия.

Он замер.

Его глаза потемнели до цвета грозового неба — того самого, под которым мы целовались впервые.

— Я не умею говорить красиво, — продолжила я, уже не в силах остановиться. — Во мне нет света, нет радости и нет любви. Только уродливые шрамы и боль под сердцем. Но ты заставил меня дышать тогда, когда уже казалось, будто воздуха нет. Когда легкие сжимались, а мир давил, как бетонная плита. Ты не пришел и не спас меня. Ты не вытащил из тени. Ты не закрыл меня от ран прошлого, как делают нормальные люди.

Я сделала паузу.

Глаза защипали от влажности, которая скопилась легкой остротой, но не посмела выйти наружу.

Слишком по-детски будет всплакнуть из-за таких нежных слов, отравляющих меня хуже яда.

— Ты помог мне пройти через них. Ты шел рядом, даже когда я спотыкалась, когда падала лицом в грязь, когда кричала, чтобы ты убирался к черту. Ты остался. Не потому, что я просила. А потому что ты сам не мог уйти. Ты помог мне перестать убегать от того, что я так долго прятала. Ты показал мне, что боль не исчезает, если о ней молчать. Ее нужно прожить. Выплюнуть. Разорвать на куски. И только тогда она перестанет быть твоей тюрьмой.

Он подался вперед, его пальцы коснулись моих — осторожно, почти невесомо.

— Ты сказала, что в тебе нет света, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. — Но знаешь, что я вижу в твоих глазах? Тех, которые ты называешь темными, как безлунная ночь?

Я покачала головой, боясь произнести хоть слово.

— Я вижу свет, Валери. Он не кричит о себе. Он не бьет в глаза. Он — где-то там, в глубине. Тихий. Упрямый. Такой же сломанный, как и ты. Но он есть. И он ярче любого голубого неба, о котором поют в песнях. Он чище. Он настоящий. Он — твой.

Мои пальцы дрожали.

Казалось, что и все тело вместе с ними.

— Грегори... — прошептала я, и его имя прозвучало как молитва.

Он притянул меня к себе, обхватив одной рукой мой подбородок, и поцеловал.

Медленно, глубоко, так, что у меня зазвенело в ушах. И в этом поцелуе не было ненависти. Не было борьбы. Было что-то большее — то, что мы оба отрицали так долго, так отчаянно, что почти сломали себя.

Когда он отстранился, я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как его сердце бьется — сильно, ровно, в унисон с моим.

— Я люблю тебя, — наконец сказала я. Тише, чем шепот. Тише, чем дождь за окном. Но он услышал.

Фраза, которую я не произносила почти четыре года, вдруг слетела с моих губ. Так неожиданно. Резко. Без препятствий.

Его руки сжались на моей спине, прижимая крепче.

— Я знаю, — ответил он. — И мне страшно, потому что я тоже. И это самое опасное, что могло с нами случиться.

Мы долго сидели в тишине, лишь слушая биение собственных сердец.

Кофе остыл, завтрак превратился в резину, а время текло сквозь пальцы, как вода. Но я не хотела отпускать этот момент. Не хотела возвращаться в реальность, где множество проблем. Вечные вопросы о наряде и прическе на выпускной.  Андерсон.

И самое главное...

Что будет дальше?

Что будет с нами?

— Грегори, — я отстранилась первой, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Я должна тебе кое-что показать.

Он нахмурился, но не спросил, что именно. Просто кивнул, отпуская меня.

Я вернулась в спальню, порылась в своей сумке — той самой, которую таскала с собой уже месяц, не выпуская из виду.

Конверт. Старый, помятый, с желтоватыми краями.

Я достала фотографию — ту самую, что нашла у отца в кабинете, среди бумаг, которые он хотел выбросить.

Вернувшись на кухню, я аккуратно положила ее на стол перед Грегори. Будто боялась его реакции и вопросов «почему не показала раньше».

Но он лишь молча посмотрел на фотографию, лежащую перед собой. И я увидела, как кровь отливает от его лица — медленно, неумолимо, оставляя после себя бледность, какую я видела только у мертвецов.

— Откуда это у тебя? — голос сел, превратился в хрип.

— Нашла у отца, — сказала я. — В старых бумагах, которые он собирался выбросить. Здесь ты, мой отец и Томас. Вы были знакомы? Как давно, Грегори? — мой вопрос отозвался эхом.

На фотографии были трое.

Парень с темными, как нефть, волосами — в нем я узнала Грегори. Второй — пожилой, в военной форме, с генеральскими погонами. Томас Хартманн. Тот самый, о котором говорил отец. И третий... Мой отец.

— Я уже говорил, что мы не были близко знакомы с Томасом, но он считал меня своим внуком, — выдохнул Грегори, и его палец дрогнул, коснувшись лица того, кого я не знала. — А твой отец... вероятно был более близок в общении с ним. Я не помню, когда была сделана эта фотография, Валери.

Он поднял на меня глаза.

Серые, как сталь, но в них плескалось что-то, чего я никогда не видела раньше. Потерянность. И ненависть к тому, что щелкнуло в его голове, складывая пазл, который я не могла увидеть.

— Мой отец сказал, что они были друзьями с генералом. А потом Томас предал его. И все. Больше он ничего не рассказал. Да и эту информацию удалось раздобыть с трудом, — сказала я, словно невзначай.

Грегори сжал фотографию в пальцах так сильно, что побелели костяшки. Он смотрел на нее, но я чувствовала — он видит что-то другое. Что-то, что мне было недоступно.

— Валери, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Твой отец... он знал Хартманна. И они все были связаны.

— Что ты хочешь сказать?

Он поднял глаза. В них горел огонь — темный, опасный, тот самый, который я так боялась разбудить.

— Ничего, — ответил он. Слишком быстро. Слишком ровно. — Пока ничего. Мне нужно подумать.

Он встал из-за стола, прошел к окну и встал спиной ко мне. Его плечи были напряжены, как струна, готовая лопнуть. Я видела, как он борется с собой — с желанием сказать мне правду или, наоборот, спрятать ее под семью замками.

— Грегори...

— Сегодня выпускной, — перебил он, не оборачиваясь. — Иди собирайся. Бриттани, наверное, уже обыскалась тебя.

— Ты не ответил.

— Я отвечу. — Он повернулся, и его лицосейчасбыло спокойным — слишком спокойным, чтобы быть настоящим. — Позже. Сегодня вечером. После церемонии. Мы поговорим обо всем. Обещаю.

Я хотела спорить. Хотела кричать, что не верю ему, что он что-то скрывает, что я чувствую это каждой клеткой своего тела. Но в его глазах было что-то такое, отчего слова застряли в горле.

Боль. И решение, которое он уже принял.

— Хорошо, — сказала я, медленно поднимаясь. — Ты все-таки заедешь за мной и пойдешь на выпускной?

Он кивнул, и я пошла в спальню, переодеваться в свою одежду, которую он аккуратно сложил на стул.

Уже у двери я обернулась и тихо сказала:

— Грегори?

— М?

— Что бы ни случилось... ты знаешь, что я верю тебе. Хочу верить, — осеклась я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, таким тяжелым, что у меня заныло все тело, не выдерживая такой тяжести.

— Знаю, — ответил он. — Иди.

Я вышла из квартиры, закрыв за собой дверь. Ключи вдруг со звоном обрушились на холодную плитку.

Потянувшись за ними, я тяжело выдохнула, прислонившись спиной к холодной стене.

Что-то было не так. Что-то сдвинулось, сломалось, покатилось в пропасть. И я не знала — смогу ли удержать это падение.

Но выбор был уже не за мной.

Он сделал его сам.

Внутри квартиры Грегори стоял у окна, сжимая в руке старую фотографию.

Пазл сложился.

Записка дедушки, которую он нашел в старых бумагах, те самые слова, которые преследовали его годами — «Валери Вилар». Не имя убийцы. Не улика.

Имя.

Имя девушки, чей отец держал в руках ниточки, ведущие к смерти его дедушки.

К смерти всего, что он когда-то любил.

— Сегодня, — прошептал он, глядя на свое отражение в темном стекле. — Сегодня все закончится.

План работал.

Но почему же тогда внутри него умирало что-то живое, теплое, то самое, что он не должен был позволить себе почувствовать?

Почему было так больно?

Ответа не было.

Только тишина пустой квартиры и стук дождя, начинающегося за окном.

Дом встретил меня тишиной.

Той самой, что раньше казалась привычной, почти родной, а теперь давила на уши, заставляла вздрагивать от каждого скрипа, от каждого шороха за стеной.

Я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула — медленно, глубоко. Бриттани давно советовала эту технику. Когда Блейк «погиб».

Да, блять. Во мне не нашлось сил признаться подруге, что любовь моей жизни умерла на моих глазах, на моих руках. Клявшись мне в любви и прося прощения, что ему не хватило сил спасти меня.

Да. Да блять. Я трусливая, жалкая и никчемная.

Мне не хватило смелости сказать, что я была единственная, кто находился рядом с ним, когда его руки судорожно сжимали рукоять пистолета. Единственная, кто мог его блять спасти. Но я не смогла.

Я никого не смогла спасти. Никого.

И себя тоже.

Ведь в календаре уже отмечен день смерти Валери Вилар.

Следуя инструкции Бриттани, я пыталась успокоить свое сбитое дыхание, перехватывая воздух.

Не помогло.

Внутри все еще колотилось где-то под горлом: его взгляд, когда я уходила. Тяжелый, как свинцовая плита, которую положили на грудь. Он знал что-то. Что-то, что не сказал мне. Что-то, что заставило его побледнеть, когда он увидел ту гребаную фотографию.

Я сжала переносицу пальцами, прогоняя навязчивые мысли.

Сегодня выпускной. Сегодня вечер, который должен быть праздником. Сегодня я не имею права раскисать, копаться в собственных тревогах, накручивать себя до состояния трясущейся истерички.

Бриттани убьет меня, если я испорчу себе макияж слезами до того, как она успеет наложить его профессиональной рукой.

Я прошла в спальню, скинула туфли у порога и рухнула на кровать, уставившись в белый потолок. На нем была только бесконечная, стерильная пустота, которая смотрела на меня в ответ.

Телефон завибрировал в кармане джинсов. Я вытащила его, не глядя на экран, и приняла вызов.

— Валери, мать твою, ты где?! — голос Бриттани ворвался в динамик, как ураган, сметающий все на своем пути. — Я уже час жду твоего звонка! У меня полный набор кистей, три палетки теней и бутылка шампанского, которую мы должны распить за здоровье моих седых волос, которые я отрастила из-за тебя!

Я невольно улыбнулась.

Брит умела — выдергивать меня из любой черной дыры одним только голосом, одной своей энергией, которая била через край, даже когда она просто дышала.

— Я дома, — ответила я, проведя ладонью по лицу. — Только приехала. Не начинай без меня.

— Дом... Видеозвонок, быстро! Я хочу видеть твою счастливую физиономию и убедиться, что с тобой все хорошо. У тебя голос какой-то...

— Нормальный у меня голос.

— Валери.

— Ладно, — я сдалась, переключив звонок на видео, и подняла телефон так, чтобы в кадр попала только моя голова. — Видишь? Живая и здоровая.

Бриттани на экране выглядела так, будто ее только что выдернули из обложки глянцевого журнала. Даже в домашнем халате, с полотенцем на голове и без капли макияжа она умудрялась сиять, как лампочка в тысячу ватт.

Ее глаза — зеленые, с золотистыми искрами — сузились, впиваясь в мое лицо сквозь экран.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехали и не один раз, — констатировала она безжалостно. — Что случилось? Грегори? Опять он, да? Я убью этого сукина сына, если он...

— Брит, — перебила я. — Все в порядке. Правда. Просто... устала. Экзамены выжали меня досуха. Давай лучше о главном. Ты обещала сделать меня самой красивой выпускницей в этом чертовом университете.

Она замолчала на секунду, все еще вглядываясь в меня с подозрением, но потом вздохнула и кивнула — видимо, решила не давить.

— Хорошо. Но ты мне все расскажешь. Потом. За шампанским. Договорились?

— Договорились.

— Отлично. Тогда — погнали, подруга. Показывай платье.

Я поднялась с кровати, подошла к шкафу и распахнула створки. Оно висело там уже две недели — в черном чехле, скрытое от посторонних глаз, как что-то сокровенное, почти запретное.

Я расстегнула молнию, и ткань соскользнула с плечиков, открывая темно-бордовое, глубокое, как запекшаяся кровь, платье.

Бриттани на экране издала звук, похожий на сдавленный писк.

— Валери. Это... Господи, девочка моя, это же секс в чистом виде.

Я усмехнулась, снимая платье с вешалки и прижимая к себе. Шелк, тяжелый и прохладный, скользил между пальцев, переливался в тусклом свете лампы, отбрасывая багровые блики на стены.

— Оно с черными элементами, — сказала я, поворачивая его так, чтобы подруга могла рассмотреть. — Кружевная вставка на спине. И разрез. До середины бедра.

— Ты хочешь убить Грегори на месте? — Бриттани прищурилась. — Потому что если да — у тебя отличные шансы.

Я не ответила.

Потому что в груди снова кольнуло — тем, острым, тревожным.

Его взгляд, когда я уходила. Его слова — «я отвечу позже». Что-то было не так. Что-то...

— Вал. Эй. Ты снова улетела.

— Извини. — Я тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Давай собираться. Время поджимает.

Мы созванивались еще полтора часа.

Я нанесла макияж — спокойный, почти естественный, с акцентом на глаза. Тени в цвет платья, темно-бордовые, почти черные у внешнего уголка. Подводка — тонкая, острая, как лезвие. Тушь в три слоя, чтобы ресницы стали длинными, почти кукольными.

Бриттани комментировала каждый мой шаг, подсказывала, ругалась, когда я промахивалась мимо века, и ахала, когда у меня получалось.

Потом была прическа.

Я распустила волосы и темные шоколадные пряди безобразно упали на плечи тяжелыми волнами, слегка вьющимися на концах. Зачесала часть назад, закрепила невидимками, оставив пару прядей обрамлять лицо. Просто. Элегантно. Так, чтобы не отвлекать от платья, но и не выглядеть, будто я только что вылезла из душа.

— Бог ты мой, Валери, — выдохнула Бриттани, когда я повернулась к экрану, демонстрируя результат. — Ты выглядишь как королева тьмы. В самом хорошем смысле. Серьезно. Если Грегори не упадет в обморок, когда тебя увидит, я лично проверю — человек он или нет.

— Брит, — я закатила глаза. — Хватит.

— Не хватит! Я твоя подруга, я имею право на восторги.

Она отставила телефон в сторону, и я увидела ее — в полный рост. Бриттани уже оделась, пока я возилась с волосами. И у меня перехватило дыхание.

На ней было нежное желтое платье.

Не лимонное, не горчичное — нет. Нежное, теплое, солнечное, как первый луч после затяжной грозы. Мягкий шелк струился по ее фигуре, подчеркивая каждый изгиб, а кружевные вставки на рукавах и по подолу делали образ почти прозрачно-воздушным. Легким. Невесомым.

Ее почти светлые волосы были уложены в сложную прическу — локоны, собранные на затылке, с несколькими выбившимися прядями, обрамляющими лицо. В ушах — маленькие золотые серьги-капли. На шее — тонкая цепочка с кулоном в виде солнца.

Она была прекрасна. Как утро. Как надежда. Как все то, чего в моей жизни никогда не было.

— Ты... — я запнулась. — Брит, ты выглядишь... как богиня. Серьезно.

Она покраснела — я видела это даже через экран. Опустила глаза поправив невидимую складочку на платье.

— Спасибо. Я... хотела что-то яркое. Знаешь, этот семестр был таким... мрачным и унылым. Мне захотелось солнца.

Я кивнула.

Понимала больше, чем могла сказать.

Мы помолчали несколько секунд, и Бриттани вдруг опустилась на край кровати, сжимая телефон в руках. Ее лицо изменилось — с восторженного на... растерянное? Смущенное? Я не могла точно определить, но что-то в ней дрогнуло, сломалось, стало уязвимым.

— Валери, — начала она тихо. — Я должна тебе кое-что сказать.

— М?

— Эван... он предложил быть его парой на выпускном.

Я замерла.

Эван. Друг Грегори.

Человек, который умел разрядить любую обстановку одной своей улыбкой. Я видела, как он смотрел на Бриттани в клубе, как танцевал с ней, как наклонялся к самому уху, шепча что-то, от чего она улыбалась — по-настоящему, не вежливо-светской улыбкой, а той самой, трогающей уголки губ.

— И что ты ответила? — спросила я.

— Пока... ничего. — Она закусила губу, и я увидела в ее глазах то, что так хорошо знала по себе. Страх. Не перед ним — перед собой. Перед тем, что можно позволить кому-то подойти слишком близко. — Я сказала, что подумаю. Но... я не знаю, Валери. А вдруг он просто... развлекается? Я не хочу снова ощущать остроту в спине. Не хочу, Вал...

Я поняла о ком говорила Бриттани и чего она так боялась.

Ее ночной кошмар.

Личный ад и невыносимые пытки.

Райан.

Райан Вейн.

Бриттани толком не рассказывала мне о своем бывшем, но по ее дрожащему голосу, который готов вот-вот сорваться я понимала, что это парень был ее ужасом в глазах.

Уверена. Когда-то Бриттани будет готова мне рассказать всю историю ровно также, как я буду готова рассказать правду про Блейка.

Но видимо, для обоих из нас это время не пришло.

— Брит, — я подалась вперед, глядя ей прямо в глаза. — Послушай меня. Эван — не такой. Я знаю, я не слишком хорошо его знаю, но я видела, как он на тебя смотрит. Это не взгляд человека, который «развлекается». Это взгляд человека, который боится, что ты скажешь «нет».

Она молчала, теребя край кружева на рукаве.

— Дай ему шанс, — сказала я мягко. — Просто один шанс. Худшее, что может случиться — вы не подойдете друг другу. Но лучшее... лучшее стоит риска, Брит. Поверь мне.

Она подняла глаза. В них стояли слезы — не пролитые, застывшие где-то на грани.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю.

Она выдохнула — долго, шумно, как после забега.

— Ладно. Я соглашусь. Сегодня выпускной. Сегодня я хочу быть счастливой. И если он хочет быть рядом — пусть будет.

Я улыбнулась. Впервые за сегодня — по-настоящему.

— Умница.

Она шмыгнула носом, вытерла несуществующие слезы и снова стала собой — яркой, громкой, неудержимой.

— А теперь давай собираться до конца! Через час за тобой приедет твой мрачный принц, и ты должна выглядеть так, чтобы у него отвисла челюсть. И не только челюсть.

— Бриттани!

— Что? Я просто констатирую факт!

Я усмехнулась, и на несколько минут тревога отступила.

Но она вернулась.

Как только я положила трубку, как только осталась одна в тихой квартире, где единственным звуком было мое собственное дыхание — тяжелое, сбитое, слишком громкое в этой пустоте.

Я оделась.

Темно-бордовый шелк скользнул по телу, облегая, подчеркивая то, что обычно пряталось под мешковатыми свитерами и джинсами.

Черное кружево на спине открывало лопатки, позволяя воздуху касаться кожи — холодному, почти неприятному, но такому живому. Разрез на бедре открывал ногу при каждом шаге, и я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя.

Бледная. Глаза — темные, кофейные, с серыми тенями под ними, которые не скрыл даже консилер. Шрам под сердцем — уродливый, рваный, напоминание о том, что мир умеет делать больно.

Но платье... в этом платье я выглядела так, будто готова к войне. Или к похоронам. Я не знала, что именно мы празднуем сегодня.

Туфли — черные, на высоком каблуке, с острыми носами. Я надела их, постояла, проверяя устойчивость, и снова посмотрела в зеркало.

«Ты готова, Валери?»

Ответа не было.

За окном стемнело. Город зажег фонари — желтые, болезненные, размытые в промозглом воздухе вечера. Где-то вдалеке слышались сигналы машин, чей-то смех, чья-то жизнь — чужая, параллельная, не имеющая ко мне никакого отношения.

Мой телефон завибрировал.

Грегори прислал короткое сообщение: «Выходи. Я внизу».

Я сжала телефон в пальцах, ощущая, как колотится сердце — где-то у горла, перекрывая дыхание.

Вдох.

Выдох.

Я взяла клатч — маленький, черный, с серебряной застежкой — и вышла из дома.

Он стоял у машины.

Белая ауди. Свет падал на капот, отражался от полированного металла, стекая на асфальт лужами искусственного золота.

Грегори прислонился к водительской двери, скрестив руки на груди.

На нем был черный костюм — безупречный, сидящий идеально, как вторая кожа. Белая рубашка без галстука, верхние пуговицы расстегнуты, открывая ключицы. Волосы — темные, чуть влажные — зачесаны назад, но несколько прядей выбились, падая на лоб.

Он смотрел на меня.

Я шла медленно — каблуки цокали по асфальту, каждый шаг отдавался где-то в позвоночнике, в основании черепа, в том месте, где страх встречается с желанием. Ветер играл с полами моего пальто — длинного, черного, накинутого поверх платья, — трепал волосы, бросал их в лицо.

Он замер, когда я подошла ближе.

Я видела это.

Как расширились его зрачки — серые глаза потемнели до цвета грозового неба. Как напряглись желваки. Как пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались, будто он боролся с желанием дотронуться до меня.

— Валери, — выдохнул он. Одно слово. Мое имя. И в нем было столько всего — восхищение, голод, тьма.

Я остановилась в шаге от него. Смотрела снизу вверх — он был выше, даже на каблуках пятнадцать сантиметров.

— Долго будешь пялиться? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, холодно, без той дрожи, что сотрясала мое нутро. — Вечер не резиновый.

Он усмехнулся привычной, уже родной, мне усмешкой. Скулы приятно свело.

Хотелось прикоснуться к нему, почувствовать его кожу на кончиках мои холодных пальцев.

Ощутить его аромат, кружащий голову до приятного ощущения эйфории.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его.

Горячие и сухие пальцы сомкнулись на моих, притягивая ближе. Он открыл передо мной дверь машины, и я скользнула на сиденье, ощущая, как шелк платья натягивается на бедрах, как холодок касается кожи.

Он обошел машину, сел за руль. Завел двигатель, но не тронулся с места. Просто сидел, сжимая руль, глядя куда-то в темноту за лобовым стеклом.

— Это платье тебе идет, — сказал он наконец. Глухо. Хрипло. — Безусловно. Ты прекрасна в нем, Вилар. Горяча, чертовски опасна.

Он повернул голову, и наши взгляды встретились.

— Но без него, — продолжил он, и в его голосе прорезалось что-то такое, от чего у меня замерло сердце, — в моих объятиях... тебе было лучше.

Я не знала, что ответить. Не знала, есть ли слова, способные передать то, что творилось у меня внутри.

В горле встал ком, но я проглотила его. Проглотила вместе с той слабостью, которую он пытался во мне разбудить.

— Поехали, — сказала я. Холодно. Равнодушно. Так, как будто его слова не проникли под кожу, не застряли где-то в груди, отравляя кровь.

Он посмотрел на меня еще секунду, потом отвернулся. Его лицо стало жестче. Челюсть сжалась. Я видела, как он что-то отсек в себе — какой-то порыв, какое-то чувство, которое едва не прорвалось наружу.

Машина рванула с места.

Я смотрела в окно. На дома, проносящиеся мимо, на людей, на светофоры, на свою жизнь, которая, казалось, мчалась куда-то вместе с этой машиной, с этим мужчиной, с этим вечером, который обещал быть последним.

Выпускной проходил в старом особняке за городом.

Белое здание с колоннами, огромными окнами, парком, в котором уже распустились поздние цветы. Внутри — хрустальные люстры, длинные столы, накрытые белыми скатертями, музыка — живая, с оркестром, играющим что-то джазовое, тягучее.

Мы вошли под руку — Грегори и я.

Я чувствовала взгляды. Тысячи взглядов, скользящих по мне, по нему, по тому, как его ладонь лежит на моей талии — собственнически, жестко, будто он боялся, что я исчезну. Или боялся, что я останусь.

Бриттани встретила нас у входа. В своем желтом платье она сияла, как солнце среди этих черных костюмов и темных вечерних нарядов. Эван стоял рядом — в синем пиджаке, с неизменной улыбкой, от которой хотелось улыбаться в ответ.

— Ты выглядишь потрясающе! — выдохнула Брит, сжимая мои руки. — Я говорила, говорила! Боже, Валери...

— Ты тоже, — ответила я. И это была правда.

Она обняла меня — осторожно, чтобы не сбить прическу, — и прошептала на ухо:

— Я решила дать ему шанс, Валери. Я сказала «да».

— Я знала, что ты сможешь.

Выпустив меня из своих объятий, Бриттани легонько похлопала меня по плечу. Мысленно желая хорошо провести вечер. Во всех смыслах.

Мы разошлись. Эван куда-то увел Грегори — что-то шептал ему на ухо, жестикулируя, пока тот хлопал его по плечу и смеялся. Я осталась с Бриттани, взяла бокал шампанского с подноса пробегающего официанта и сделала маленький глоток.

Пузырьки защекотали горло.

Вечер тянулся медленно, как тягучий мед.

Мы болтали ни о чем. О погоде, о преподавателях, о том, кто куда уезжает, кто женится, кто уже успел залететь. Бриттани смеялась, Эван шутил, Грегори молчал — стоял чуть поодаль, сжимая в руке стакан с виски, и смотрел на меня.

Все время.

Все гребаное время он смотрел на меня.

Я чувствовала его взгляд спиной, затылком, каждой клеткой своего тела. Он обжигал. Заставлял нервничать. Заставлял забывать слова, имена, даты — все, чему меня учили четыре года в этом университете.

Но я не оборачивалась. Не давала ему этой власти. Не позволяла видеть, что его взгляд все еще что-то со мной делает.

Пару раз я подходила к нему. Касалась его руки. Спрашивала, все ли в порядке.

Он кивал. Улыбался — той улыбкой, которая не доходила до глаз.

— Все хорошо, Ви, — отвечал он. — Просто устал.

Я не верила. Но не спрашивала больше.

Потому что боялась ответа.

Оркестр играл. Пары кружились в танце. Смех, звон бокалов, шуршание платьев, щелчки фотокамер — все смешалось в один сплошной гул, от которого гудело в голове.

Я выпила еще шампанского. Потом еще. И еще — уже не считая.

Грегори стоял у окна, глядя на темный парк. Луна висела низко — огромная, желтоватая, похожая на старую монету, брошенную в чернильную воду. Он смотрел куда-то вдаль, но я знала — он видел только то, что было внутри него. Теней. Секретов. Лжи.

— Валери, — позвал он. Я обернулась. — Пойдем со мной.

— Куда?

— На улицу. Я хочу кое-что тебе показать.

Я не спросила, что именно.

Просто кивнула, поставила бокал на поднос и пошла за ним — мимо танцующих пар, мимо столиков, мимо смеющихся лиц, мимо Бриттани, которая что-то крикнула мне вслед, но я не расслышала. И не хотела расслышать.

Мы вышли через черный ход. Тот самый, что вел в сад.

Ночь дышала холодом. Влажный воздух обжег легкие, заставил поежиться. Я пожалела, что не взяла пальто — оно осталось висеть на вешалке, в тепле, в той жизни, которая казалась уже такой далекой. Но я не сказала ни слова. Шла за ним, как на эшафот.

Грегори шел впереди — быстрым шагом, не оглядываясь. Я едва поспевала за ним на своих каблуках, цепляясь за ветки, за что угодно, чтобы не упасть. Но я не падала. Я не имела права падать.

— Грегори, — окликнула я. — Ты не скажешь, куда мы идем?

— Не сейчас, — ответил он. Голос — чужой. Холодный. Стальной. Такой, каким я не слышала его уже давно. Слишком давно. — Закрой глаза.

Я остановилась.

— Что?

— Закрой глаза, Валери. Не открывай, пока я не скажу.

Я смотрела на его спину — широкие плечи, черный пиджак, луна, запутавшаяся в темных волосах. Он стоял неподвижно, как статуя. Как палач, ожидающий свою жертву.

Я закрыла глаза

Мир погрузился в темноту. Только звуки: его шаги, шуршание гравия под ногами, где-то далеко — музыка, смех, жизнь. А здесь — только мы. И что-то тяжелое, вязкое, поднимающееся из-под земли, обволакивающее лодыжки, тянущее вниз. В могилу.

Он вел меня за руку. Его пальцы — ледяные, даже сквозь перчатки. Я чувствовала, как дрожит его рука — или это моя дрожала? Я не знала. И не хотела знать.

— Остановись, — сказал он.

Я замерла.

— Открывай.

Я открыла глаза.

Мы стояли в глубине сада. Старая яблоня, та самая, под которой мы целовались в тот первый раз, когда дождь смешивался с нашими губами, раскинула свои ветви над нами, словно крылья.

Луна пробивалась сквозь листву, отбрасывая причудливые тени — черные, колючие, как осколки разбитого зеркала. Как осколки моего сердца, которое еще билось, но уже знало — скоро остановится.

Я повернулась к нему.

И замерла.

Грегори стоял в трех шагах от меня. Его лицо было спокойным. Бесстрастным. Холодным, как зимнее небо, на котором нет ни одной звезды. Глаза — серые, пустые, как выжженная земля, как пепелище, на котором ничего не растет, — смотрели на меня без единой эмоции. Ни боли. Ни сомнения. Ни сожаления.

Только пустота.

Только приговор.

А в его руке был пистолет.

Черный. Похожий на тот, чья пуля убила Блейка в ту ночь. На тот, что снился мне в кошмарах и убивал раз за разом. Он был направлен прямо мне в грудь — туда, где под ключицей прятался старый шрам, туда, где билось сердце, которое еще сегодня утром он называл своим.

— Грегори... — мой голос не дрогнул. Я не позволила ему дрогнуть. Слова вышли ровными, почти спокойными. Как будто это происходило не со мной. Как будто я смотрела на себя со стороны — на девушку в темно-бордовом платье, на фоне старой яблони, под прицелом мужчины, которого она любила. — Что происходит?

Он не ответил сразу.

Смотрел на меня. Сквозь меня — туда, где, наверное, видел лица всех, кого он любил и кто оставил его здесь. Одного.

— Все это было игрой, Валери, — сказал он. Его голос — ровный, как лезвие, входящее между ребер. Ни дрожи. Ни сомнения. Только сталь и пустота. — Слышишь меня? Игрой. От первого дня до этой минуты.

Я молчала.

Смотрела на него и впитывала каждое слово, каждый звук, каждый жест. Я не плакала. Слезы не пришли.

Они застряли где-то глубоко. Где-то, где сейчас была огромная черная дыра от режущей боли, что сдавливала виски. Вместо них глубоко, в самом низу живота, начало закипать что-то другое. Темное. Горячее. Старое, как мир, и новое, как этот миг.

Ненависть.

Она поднималась медленно, из тех глубин, которые я считала замороженными. Из тех подвалов души, где хранились все предательства, все удары, вся боль, которую я когда-либо проглотила.

Она выжигала во мне страх. Выжигала любовь. Выжигала ту дурацкую, идиотскую надежду, что он — другой. Что он — не такой.

Но он правда другой. Он разбил не внешнюю оболочку, которая трещала по швам. Он добрался до моего сердца. До могил в моей душе и отравил все живое, что там еще было.

В ушах звенело, а сердце легонько покалывало от ноющей боли, исходящей от моего шрама.

— Ты нужна была мне, чтобы подобраться к правде, — продолжал он, и каждое слово падало на землю, как камень. — Чтобы понять, кто убил моего дедушку. Ты была просто... инструментом, Валери. Средством достижения цели. И ничего больше.

— Забавно, — сказала я. Мой голос не дрожал. Он был спокоен. Так спокоен, что я сама себя не узнавала.

Он нахмурился — едва заметно, на долю секунды. Не ожидал такой реакции. Ожидал слез, мольбы, криков. Ожидал, что я буду разбита. Что я упаду на колени и буду умолять его передумать.

Но я не упала.

Я стояла.

Смотрела ему в глаза. И чувствовала, как ненависть заполняет каждую клетку моего тела, каждую вену, каждую кость. Она была жидким огнем. Она была ядом, который я сама выбрала.

— Ты не удивлена, крошка? — спросил он, все больше вонзая в меня лезвие. То, что вонзала в меня моя мать. — Или ты привыкла к тому, что для тебя мир никогда не был и не будет сказкой. А ты не принцесса с хорошим концом, Ви.

произнес он мое имя, которое раньше я позволяла ему произносить.

— Не произноси больше мое имя своим отвратительным ртом, Фостер. Или... — запнулась я, борясь с острой болью от шрама. — Клянусь Богом, всажу пулю тебе так глубоко, что единственное, что ты сможешь произнести — стоны от боли.

Он сделал шаг вперед. Пистолет не дрогнул. Его лицо оставалось каменным.

— Смешно, ведь пистолет сейчас в моих руках, крошка.

Я молча смотрела ему в глаза. Туда, где еще утром я видела подобие света. Туда, где я пряталась, забывая о боли. А сейчас они и были всей этой болью.

— Ты ведь не знаешь, да? Тогда слушай, крошка. Твой отец убил моего дедушку, Валери. — Теперь его голос стал тише. Интимнее. Как будто он хотел, чтобы эти слова вошли в меня глубже. — Я нашел записку. В старых бумагах деда. Там было только два слова: «Валери Вилар». Я думал, это имя убийцы. Но нет.

Он усмехнулся. Холодно. Страшно.

— Это был ключ. Ты была ключом, Валери. Через тебя я вышел на твоего отца. Через тебя я узнал правду. И правда в том, что твоя семья уничтожила мою.

— Тогда что мы делаем здесь, Грегори? Хочешь убить меня, чтобы отомстить моему отцу? Тогда обломайся, придурок. Ему плевать. Он печется о своем бизнесе и деньгах. Для него нет семьи. И никогда не было.

Он смотрел на меня. И в его глазах не было ничего. Ни сожаления. Ни любви. Ни той боли, которую я видела сегодня утром, когда он говорил про свет во тьме.

— Печально, — сказал он. — Но нет. Ты нужна мне здесь не чтобы мстить твоему папаше. Ты здесь для меня.

Внутри меня что-то оборвалось.

Не сердце — оно уже было разбито вдребезги. Что-то другое. Та последняя ниточка, которая связывала меня с верой в людей. С верой в то, что добро побеждает. Что справедливость существует.

Она разбилась.

И на ее месте вспыхнула ненависть. Чистая, как слеза. Темная, как его душа. Такая же бесконечная, как ночь, в которой мы стояли.

— Значит, ты просто наслаждался, — сказала я. Медленно. Чеканя каждое слово. — Целовал меня, шептал то, что заседало глубоко в сердце, и спал со мной, чтобы я просто искренне полюбила тебя, а потом ты сполна насладился местью?

— Да.

Одно слово. Один слог.

И он разрушил все.

Я почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Как кровь, моя собственная кровь, начинает сочиться из ран, оставленных мной самой.

Боль была приятной. Она отрезвляла. Она напоминала, что я еще жива.

— Ты жалок, Грегори, — сказала я. И улыбнулась. Улыбкой, которую он видел раньше. Другой. Холодной. Торжествующей. Улыбкой человека, которому больше нечего терять. — Ты жалок, потому что я видела боль в твоих глазах, когда ты говорил об Айви. Видела боль, когда говорил, как отпускал ее. Как потерял все, что делало тебя человеком. И ты —последний ублюдок на земле, Грегори Фостер. Потому что ты всегда теряешь то, что делает тебя человеком, а не жестокой мразью. Я доверяла тебе, спустя четыре года наконец-то полюбила другого человека и впервые сказала, что люблю кого-то. Я искренне полюбила тебя.

Она замер.

— Но ты выбрал смерть.

— Я выбрал правду, — ответил он. Но его голос дрогнул. Впервые за этот разговор. И я это заметила. Запомнила. Спрятала в ту самую шкатулку, где хранились все его обещания, которые он не сдержал.

— Тогда блять стреляй, — сказала я. И сделала шаг к нему.

Он не отступил.

— Если я для тебя просто убийца по крови — стреляй. Если моя фамилия перечеркивает все, что было между нами — стреляй. Если ты действительно хочешь закончить эту гребаную войну — стреляй.

Я смотрела на него, ожидая его дальнейших действий.

— Но знай, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, — в момент, когда эта пуля вонзится в мое сердце, ты убьешь не только меня. Ты убьешь последнюю надежду на что-то живое внутри тебя, что так отчаянно борется за право свободы.

Он смотрел на меня. Долго. Бесконечно долго. Его рука не дрожала.

— Я давно убил ее, Валери, — сказал он. — Точнее, она умерла вместе с моей мамой в той аварии. Моя мама была моей надеждой на свет и радость. Тем, кто заставляла меня верить в то, что я тоже могу быть маяком. Но увы. В нашей истории я айсберг.

Произнес он и нажал на курок.

Грохот выстрела разорвал ночь.

Птицы сорвались с веток, закричали, заметались в панике. Где-то вдалеке музыка продолжала играть — кто-то танцевал, кто-то смеялся, кто-то жил. Никто не знал, что в старом саду, под яблоней, которая помнила их первый поцелуй, умирала любовь.

Я почувствовала толчок.

Резкий. Горячий. Невыносимый.

Он отбросил меня назад — сила удара была такой, что я не удержалась на ногах. Упала на землю, в мокрую траву, в холод, в пустоту. Шелк платья пропитался влагой, грязью, кровью. Моей кровью.

Боль пришла не сразу.

Сначала был шок. Онемение. Ощущение, что это происходит не с моим телом. Что я смотрю на себя со стороны — на девушку в темно-бордовом платье, которое быстро темнело, становясь черным, на распущенные волосы, на руки, разбросанные в стороны, как крылья сломанной птицы.

Потом — огонь.

Он разлился по груди, по рукам, по ногам, по каждой клетке, по каждой вене, по каждому воспоминанию, которое у меня было. Он жестоко, безжалостно, методично сжигал меня изнутри. И я не кричала. Я не плакала. Я сжимала зубы так сильно, что слышала, как они скрежещут, и глотала боль вместе с кровью, поднимающейся по горлу.

Я не дам ему этого удовольствия. Не дам увидеть мою слабость. Не дам услышать мой последний крик.

Он стоял надо мной.

Пистолет все еще был в его руке.

Легкий дымок поднимался из глушителя, таял в холодном воздухе, как моя жизнь. Он смотрел на меня — сверху вниз, как смотрят на раздавленное насекомое, как смотрят на то, что перестало иметь значение.

В его глазах не было сожаления. Ни капли.

Только пустота.

Только завершенное дело.

Только тихая, ледяная удовлетворенность.

— Ты даже не плачешь, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

Я посмотрела на него. Сквозь пелену уходящего сознания. Сквозь боль, которая разрывала меня на части. Сквозь тьму, которая подступала с краев, как вода, заливающая тонущий корабль.

Смотрела и ожидала, пока вдохну воздух последний раз, прежде чем закрыть глаза, но этого не происходило.

Я все еще была жива.

— Ты промазал, придурок? — прошептала я. Каждое слово давалось с трудом. Каждый звук стоил мне глотка крови, которая заполняла легкие.

Он улыбнулся самодовольной улыбкой.

— Нет, прямо в цель. Ты же не думала, что я просто возьму и убью тебя, крошка? Не заставив тебя почувствовать, какого это. Когда тебе настолько больно, что ты тонешь во всем этом дерьме. Я хочу, чтобы тебе было также больно, как было мне. Когда я целовал тебя, и в голове была лишь та проклятая записка. Как смотрел на тебя перед выпускным, а в глазах мелькала эта чертова фотография.

— Ты даже не заслуживаешь моей боли. Не заслуживаешь, чтобы сидеть и смотреть на меня, пока я истекаю кровью. Ты заслуживаешь только ненависти, — прохрипела я, чувствуя, как кровь постепенно заполняет мой рот. Отчего начинаю давиться. А в глазах заметно темнеет. Слабость.

— Ненависть не согреет тебя в могиле, — ответил он, смотря на мое жалкое тело.

— А что согреет тебя? — я усмехнулась. Кровь потекла по подбородку, капая на платье, на траву, на землю. — Месть? Она убьет тебя изнутри. Ты уже убит, Грегори. Я вижу это. Твоя душа — черная дыра. И я... я рада, что не остаюсь в ней. Я вырываюсь. Даже ценой смерти.

Он опустился на колени рядом со мной. Я видела его лицо — близко-близко. Серые глаза, которые я когда-то называла весенним небом. Теперь они были пусты. Как выжженная пустыня. Как бездна, в которую я падала.

— Ты хотел знать правду, — сказала я. Мой голос слабел. Тьма подступала быстрее. — Ты получил ее. Все, что ты искал — смерть, кровь, расплата. Ты нашел это во мне.

— Да, — ответил он. И в этом «да» не было сожаления. Только принятие.

— Я надеюсь, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют, как мир сужается до одной точки — его лица, которое я запомню даже в аду, — я надеюсь, что ты сгниешь здесь. Один. Без любви. Без прощения. Без надежды. Потому что это... это единственное наказание, которого ты заслуживаешь, Германн Хартманн. — Голос хрипел, губы дрожали, а воздух становился тяжелее.

«Он не тот, кем является на самом деле. Будь осторожна с ним, Валери. Или однажды ты поймешь, что твоя ненависть к нему — это единственное, что у тебя осталось»— стучало у меня в голове.

Вот о чем говорил Киллиан.

Он не Грегори Фостер. Он — Германн Хартманн. Внук Томаса Хартманна. Тот, о ком нет информации нигде. Тот, кого я так долго искала и тот, кого я так отчаянно полюбила.

Но в конце концов нашу любовь сожгла ненависть.

«Или однажды ты поймешь, что твоя ненависть к нему — это единственное, что у тебя осталось»

Он ничего не сказал. Просто смотрел, как мое тело медленно бледнеет от потери многочисленной потери крови.

— Да, Валери, да. Я Германн Хартманн. Мальчик с каштановыми волосами и глазами цвета весеннего неба. Мальчик, который умер тогда в автокатастрофе. И от него у меня лишь имя и фамилия. И ничего большего.

Я закрыла глаза. Боль уходила.

В последний момент я почувствовала, как его пальцы коснулись моей щеки. Холодные. Чужие.

— Ты была права, Валери, — услышала я его голос — далекий, почти неразборчивый. — Однажды ты сказала, что я дьявол. Но ты забыла добавить: дьяволы не плачут.

Я хотела ответить. Хотела сказать, что дьяволы не плачут, потому что у них нет сердца. А у него оно было. Было. Я слышала, как оно бьется. Я чувствовала его тепло на своей коже.

Но слова не пришли.

Только тьма.

Только пустота.

Только последняя мысль, обжигающая, как осколок льда в пламени:

«Я любила тебя. Я любила тебя, Грегори. Даже сейчас. Даже зная, что ты убиваешь меня. Даже после всего. Я люблю тебя. И эта любовь — мое проклятие. Но твое — еще большее. Потому что ты никогда не узнаешь, каково это — быть любимой по-настоящему. Ты убил это своими руками».

Где-то вдалеке все еще играла музыка. Люди танцевали. Смеялись. Пили за будущее, за успехи, за любовь.

Никто не знал, что в старом саду, под яблоней, которая помнила их первый поцелуй, лежала девушка, которая хотела только одного — чтобы ее полюбили по-настоящему. Не фамилию. Не деньги. Не тело.

А ее.

Просто ее.

Я закрыла глаза и мир стал черно-белым.

А Германн остался на коленях в луже моей крови, с пистолетом в одной руке и с моей прядью в другой. Он смотрел на мое лицо — спокойное, почти живое, — и не чувствовал ничего.

Ничего, кроме пустоты. Той самой, которую я обещала. И она была страшнее любой мести.

Потому что победа оказалась пирровой. Потому что он убил не врага.

Он убил единственного человека, который видел в нем свет, даже когда сам он видел только тьму. Человека, который мог идти по коридором, окутанные его тьмой и не заблудиться.

Луна скрылась за тучей. Дождь начал накрапывать — мелкий, холодный, осенний. Капли падали на мое лицо, смешивались с кровью, стекали по щекам, как слезы, которые я не пролила.

А он все сидел и смотрел и не мог оторваться.

Потому что в этой смерти, в этой тишине, в этой пустоте было что-то, чего он не предвидел. Что-то, чего не мог контролировать.

Свобода.

Моя свобода.

И его пожизненное заключение в аду, который он построил для себя сам. Своими руками.

Из моей любви.

Из моей ненависти.

Из моего последнего вздоха, перед тем, как отключиться.

Ночь тянулась бесконечно. И где-то там, в темноте, под старой яблоней, в луже крови, которая уже начала застывать, осталась не только Валери. Осталась его надежда. Его последний шанс. Его человек.

А он убил его выстрелом. Словами. Ядом.

Отравил сердце, которое он обещал беречь. Которое он обещал превратить в цветущий сад. Он сдержал слово, просто сад этот был кладбищенским.

И цветы на нем были красными.

Как мое платье.

Как моя кровь.

Как любовь, которую он сжег в огне ненависти, развеяв пепел над сырой землей, пропитанной моей кровью.

***

Сад еще не омыт кровью. Дьяволу нужны ваши слезы и разбитые сердца. Готовьтесь, огонь только вспыхнул...