глава 15
Грегори.
Густая темнота пожирала мое лицо, растворившееся в кальяном дыме Эвана, сидящего недалеко от меня, по-хозяйски расположившись на мягком кожаном кресле.
Кольца ароматного дыма заполняли его квартиру, погребая заживо все мои мысли, вертящиеся на языке.
Блять.
Выругался я про себя, потирая виски, почти вдавливая свои пальцы в кожу до приятной боли, поглощающей алкоголь внутри, действующий на меня словно снотворное.
Хотелось спать, ужасно хотелось.
Но я не сдавался, не поддавался соблазну уснуть, не поговорив с Эваном.
— Хватит уже курить эту херню, — вдруг подал я голос, отрывая пальцы от головы.
— Не будь занудой, дружище, я лишь выпускаю пар. В прямом и переносном смысле. Развлекаюсь.
— От твоего развлечения соседи скоро пожарных будут вызывать, подумав, что ты горишь.
— Горю, друг, еще как. Я не могу сидеть на месте, это так тухло. Хочу развлечений, музыки, красивых девушек. Напиться, в конце концов.
— При этом напоил вчера меня? — я посмотрел на полупустую бутылку виски, которая стояла на небольшом кофейном столике рядом с диваном, на котором я сейчас лежал.
— По-моему, ты сам этого вчера хотел. Приехал ко мне под вечер, чуть не разгромил мою квартиру и оккупировал мой диван. Что мне еще было делать, как не вливать в тебя виски, — Эван сделал небольшую затяжку из трубки, выпуская очередное кольцо дыма. — И прошу отметить, я предложил лишь бокал. Опустошить почти всю бутылку была твоя инициатива.
— Я придурок, Эван.
— Я знаю, — согласился тот без раздумий.
— Что блять?
— А что? Я ненавижу тебя. Портишь мне все веселье, ничего не говоришь, торчишь здесь почти вторые сутки. Еще и кальян тебе мой не нравится, — Эван театрально нахмурил брови. — Он хотя бы виски каждый раз у меня не требует. Стоит себе спокойно, радует глаз и проблемы заглушает. Не друг, а сказка.
— Это ты щас меня на кальян променял?
— Именно. Нашел себе друга мечты. Который не ворчит и не оккупирует мой диван.
— Господи, Эв, когда-нибудь я прикончу тебя, — отшутился я.
— Не знал о твоих предпочтениях, друг. Но так уж и быть, пойду на уступки.
— Ты сейчас доиграешься, Эван, со своими шутками.
— Не злись, Грег, я же люблю тебя, — пролепетал Эван.
— Боже, ненавижу тебя, Блайт. Когда-нибудь судный день настигнет тебя и выбьет из тебя эту хрень и твои тупые шутки.
— Не понимаю, чем тебе не нравятся мои шутки. Мне кажется, девочкам они нравится, — он лишь ухмыльнулся.
— Вряд ли нормальные девочки оценят такой высокоинтеллектуальный юмор Эвана Блайта.
— Да ну, — отмахнулся тот.
Я откинулся на спинку дивана, чувствуя, как мягкая кожа проминается под моим весом. В квартире Эвана пахло чем-то приторным — смесь яблочного табака, старой мебели и его вездесущего одеколона, которым он пользовался с той же щедростью, с какой отпускал свои идиотские шутки.
Кальян тихо булькал, выпуская в полумрак комнаты густые клубы дыма.
Синеватый свет от телевизора, работавшего без звука, падал на лицо Эвана, делая его черты резкими, почти чужими. Он затянулся, выпустил дым колечками и покосился на меня.
Я смотрел в одну точку.
В голове крутилось то, что не давало мне покоя уже вторые сутки. То, что заставляло меня торчать на диване Эвана, точно призрака, застрявшего между мирами.
— Ты напряжен, — сказал он вдруг, без привычной усмешки.
Я не ответил.
— Я серьезно, Грег. Ты сидишь, как на иголках. Молчишь. Смотришь в стену, будто там кино показывают. Что случилось?
Я провел ладонью по лицу, стирая с него усталость, которая въелась в каждую пору.
— Ничего.
— Ага. Конечно. «Ничего». Я тебя знаю с тех пор, как ты еще не строил из себя бездушного ублюдка. А теперь ты им стал. Так что давай, выкладывай.
Я усмехнулся.
Бездушный ублюдок. Звучит как ебаный титул. Может, так и есть.
— Помнишь тот вечер? В баре.
— Когда ты поехал за информацией, а вернулся весь в ранах и ссадинах? — Эван выпустил новую порцию дыма. — Такое сложно забыть.
— Она ничего не помнит, — сказал я, глядя в потолок.
— Кто? Вилар?
— Да.
Эван замолчал. Кальян снова булькнул, наполняя тишину комнаты вязким звуком.
— И что именно она не помнит? — спросил он осторожно.
Я закрыл глаза.
Перед внутренним взором вспыхнул тот момент — ее расширенные зрачки, искусанные губы, дрожащее дыхание. Вкус вишни и винограда на ее языке.
То, как она смотрела на меня, будто я был единственным, кто существовал в тот момент во всей вселенной.
— Нас, — выдохнул я. — Она не помнит нас.
— В смысле?
— В прямом, Эван. Тот поцелуй. То, что было между нами в клубе. Она не помнит ничего. Вообще. Как будто этого не было.
Эван присвистнул и отложил шланг кальяна в сторону.
— Так, стоп. Ты хочешь сказать, что она тебя поцеловала и...
— Я сам ее поцеловал, — перебил я. — Точнее... Она была под наркотой, которую ей подмешал тот ублюдок Андерсон. И я... я позволил этому случиться.
Позволил совершить нам ошибку.
— Позволил?
— Да, блять, позволил! — я резко сел, чувствуя, как внутри закипает злость. На себя. На Андерсона. На нее. На весь этот гребаный мир, в котором я застрял вместе с ней. — Я хотел этого, Эван. Я хотел почувствовать ее губы. Ее вкус. Ее дыхание. Я хотел, чтобы она принадлежала мне в тот момент. И она принадлежала. А теперь... теперь она даже не помнит этого.
— И что ты чувствуешь?
Я замер.
Что я чувствую?
— Ненависть, — сказал я, но голос прозвучал неубедительно. — Я ненавижу ее за то, что она заставила меня вспомнить Айви. За то, что в ее глазах я вижу ту же боль, что и у меня. За то, что она вскрыла мои раны и выпустила все то, что я годами запечатывал кровью и льдом.
— И за то, что она не помнит твой поцелуй, — добавил Эван тихо.
Я сжал кулаки.
— Да. И за это тоже.
Эван откинулся в кресле, сложив руки на груди. Его лицо стало серьезным — таким, каким я видел его крайне редко.
— Знаешь, Грег, ты можешь ненавидеть ее сколько угодно. Можешь убеждать себя, что она — твой триггер, твоя боль, твое наказание. Но правда в том, что ты не можешь выкинуть ее из головы. Она застряла там. Как заноза. Как пуля, которую не достали. И я не могу понять тебя.
— Что?
— Дружище, ты сам говорил мне, что она как-то связана с твоей семьей и ты горел желанием отомстить ей за дедушку. А сейчас я вижу, что она засела у тебя в сердце и ты не можешь просто так взять и выбросить ее из головы. Более того — ты, блять, поцеловал ее.
— Нет, Эван, нет. Она связана с моей семьей и я выбью из нее всю правду, какова бы не была цена этой правды.
— Нет, Грегори. Отрицать то, что ты думаешь о ней нельзя, — звук бурлящего кальяна повис в тусклой комнате. — Тебя это тревожит, дергает. Ты не можешь просто так отпустить то, что она не помнит ваш поцелуй.
Эван выпустил пар.
— Знаешь, что я думаю об этом? Эта девушка... я не знаю, что произошло тогда, но после встречи с ней в тебе что-то изменилось. Это не ненависть, не желание мести, а что-то другое.
— И что ты предлагаешь? — процедил я.
— Ничего. Просто прими это. Ты хочешь ее. Хочешь, чтобы она помнила. Хочешь, чтобы она снова смотрела на тебя так, как в тот вечер. Хочешь, чтобы она снова тебя поцеловала. И это не делает тебя слабым, Грег. Это делает тебя живым.
Я молчал.
В комнате снова стало тихо. Только кальян булькал, да где-то за окном шумел город, равнодушный к моим внутренним демонам.
— Она назвала меня по имени, — сказал я наконец. — Тогда. В клубе. Она сказала: «Грегори-и». Так... мягко.
— А ты не задумывался о ее чувствах к тебе? Вдруг это что-то похожее на взаимное влечение?
— Она меня ненавидит.
— Как и ты ее. И что? Это не мешает вам хотеть друг друга.
Я снова откинулся на диван и закрыл глаза.
Передо мной снова возник ее образ. Темные глаза, в которых отражался неоновый свет. Дрожащие губы. Искусанные, но не мной. Я помнил их вкус. Помнил, как ее дыхание смешалось с моим. Помнил, как она дрожала под моими руками.
И я ненавидел себя за то, что хотел повторения.
— Я придурок, Эван, — повторил я.
— Я знаю, — ответил тот, снова берясь за кальян. — Но ты хотя бы честный придурок. И это уже что-то.
Я усмехнулся. Горько. Пусто.
Где-то там, в своем доме, сейчас сидит Валери. С раной на губе, с синяками на теле, с пустотой в глазах. И она не помнит. Не помнит, как целовала меня. Не помнит, как я держал ее за талию. Не помнит, как она назвала меня по имени.
А я помню.
Я помню каждую секунду.
И это разрывает меня на части.
***
Сон навалился внезапно, как падает в обморок. Только что я смотрела в потолок, перебирая в голове слова Киллиана, прилипшие к подкорке хуже, чем запах гари, а в следующую секунду пол подо мной разверзся, и я рухнула в вязкую, горячую темноту.
Я стояла посреди выжженного поля. Земля под босыми ногами была теплой, словно остывающее тело, и усеяна пеплом. Горизонт затягивала багровая дымка, и где-то далеко, в самом сердце этого больного марева, бился неровный, глухой ритм. Стук. Словно огромное сердце закапывали в землю.
Передо мной возвышалось оно. Существо.
В прошлый раз оно приняло образ бабушки — морщинистые руки, пахнущие ванилью и табаком, теплые глаза, в которых светилась мудрость прожитых лет. Сейчас это была лишь тень того образа.
Пародия.
Восковая фигура с трещиной через всю левую половину лица, из которой сочился не багровый, а призрачно-белый свет.
— Ты близко, птичка, — прошелестел голос, и я не могла понять, звучит он в голове или вокруг меня. Ветер подхватил пепел, закружил его вокруг моих щиколоток, и в этом сером вихре мне почудились очертания цифр, дат, чьих-то лиц. — Ты держишь в руках концы, но боишься затянуть узел. Боишься, что он задушит тебя саму.
— Я не понимаю! — крикнула я, но звук упал в пепел, не родив эха. — О чем ты? Чего ты хочешь от меня?
Существо сделало шаг.
Его ноги не касались земли — оно скользило над прахом, оставляя за собой дорожку из застывшего инея. Оно подняло руку и указало скрюченным пальцем мне за спину. Я резко обернулась.
Позади, прямо из воздуха, соткалась картина. Не живая, а будто нарисованная углем на грязном холсте.
Я увидела Грегори.
Он стоял в незнакомой мне комнате, залитой мертвенным синим светом мониторов. Его лицо было каменным, лишенным привычной ядовитой усмешки. А за его спиной, на стене, висел портрет. Массивная рама, тусклое золото. Мужчина в военном мундире старого образца. Высокий лоб, тяжелый подбородок, холодные глаза, в которых застыло что-то неуловимо знакомое.
Генерал Томас. Я узнала его по фотографиям из архивов, которые перебирала до рези в глазах.
Но на портрете он был моложе. Намного моложе. И сходство с Грегори, которое я раньше списывала на игру воображения, сейчас било в глаза, словно удар хлыста. Та же линия скул. Тот же изгиб губ, только у генерала они были сжаты в тонкую, жестокую полоску.
— Кровь, — прошептало существо прямо над моим ухом. Мороз пробежал по коже. — Ты ищешь яд в прошлом, девочка, но не видишь его в настоящем. Ты слышишь его голос каждый день. Ты чувствуешь его прикосновения. А правда лежит между вами, как змея, готовая ужалить.
Видение исчезло. Остался только Грегори, который теперь смотрел не в монитор, а прямо на меня. Сквозь время, сквозь сон, сквозь пелену пепла. Его серые глаза вспыхнули огнем, и я услышала его голос, тот самый, от которого у меня всегда сводило скулы от злости и... чего-то еще: «Он не тот, кем является на самом деле».
Это были слова Киллиана. Но во сне их произнес Грегори.
Я проснулась с гулко бьющимся сердцем, рывком сев на кровати.
Простыня сбилась в ногах, мокрая от пота, волосы прилипли к вискам. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь моим судорожным дыханием. За окном еще было темно, но сон не шел. Он был выжжен в моем сознании, как клеймо.
Слова Киллиана.
Тот чертов разговор на ступенях университета. «Он не тот, кем является на самом деле». Раньше я списывала это на его манеру напускать тумана. Но сон... сон вывернул эту фразу наизнанку. Он соединил ее с лицом генерала Томаса. С лицом Грегори.
Я сбросила остатки липкого ужаса и, накинув халат, побрела на кухню. Плеснула в стакан ледяной воды, жадно выпила, чувствуя, как холод разливается по пищеводу, замораживая панику.
Не помогло.
Ноги сами принесли меня в мой кабинет, где на столе все еще были разбросаны копии архивных документов, которые я раздобыла по делу генерала Томаса. Старые вырезки из газет, размытые ксерокопии приказов, чьи-то воспоминания, отпечатанные на машинке.
Я зажгла настольную лампу и села прямо на пол, поджав под себя ноги, словно нашкодивший подросток.
Генерал Томас. Военный, прошедший несколько горячих точек. Загадочная смерть, которую списали на сердечный приступ, но детали в отчетах не сходились. У него были друзья, были коллеги по службе. И была семья. Жена умерла рано.
Я судорожно перебирала листы, пока не нашла то, что искала — короткую справку из отдела кадров. У генерала был внук. Тот, которого я пыталась хоть как-то найти. Пыталась зацепиться за малейшую деталь, которая смогла бы помочь мне выйти на верный путь.
И только сейчас на одной из бумаг, что затерялась в этой кучке тайн и загадок. Та, что все время была у меня. Деталь, которую я так отчаянно искала, теперь была в моих руках.
Имя почти стерлось на ксерокопии, но я смогла разобрать то, что было написано мелкими, почти нечитаемыми буквами: «Германн Хартманн». И дата рождения. А ниже, в сноске, мелким шрифтом: «... внук Томаса Хартманна — Германн ...».
Я нашла. Нашла его внука.
— Германн Хартманн. Теперь ты моя цель и мой ключ. Ключ к разгадке всего, чего я хочу знать.
Локоть руки случайно задел небольшую стопку бумаг, принадлежащих моему отцу. Леонид говорил, что отец хотел выкинуть ненужные ему бумаги, которые пылились на полке и занимались достаточно много места. Я настояла на том, чтобы Леонид отдал весь этот «хлам» мне. Никогда не знаешь, когда тебе что-то пригодится.
Из этой стопки «хлама», как мне казалось, внезапно вылетела небольшая старая фотография. Почти размытая, местами рваная и потертая от старости.
Я подняла ее, взгядываясь в чуть узнаваемые силуэты. Разобрать было сложно, но когда глаза достаточно прищурились, чтобы сопоставить пазл в голове и наконец-то рассмотреть фото, я замерла.
На фотографии была мой отец и Грегори вместе с Томом.
«Они знакомы?» — отдаленно прозвучало у меня в голове, пока я пыталась прийти в себя от увиденного на ней. Не может быть. Не может...
Мой отец... Грегори... Они знакомы с Томом? Знакомы или связанны с убийством?
Я сглотнула ком, что повис в горле, точно камень, не дающий мне выбраться на поверхность. В голове крутились различные мысли, все перемешивалось, как коктейль из нитей тайн, мыслей, зацепок и все это заправляло множество вопросов, не дающие покоя с самого начало.
А теперь их стало еще больше.
Намного.
Я аккуратно перевернула фотографию, на обороте еле виднелась надпись «Хартманн»
Пальцы дрогнули вместе с фотографией в руках.
Я догадывалась, что Грегори был знаком с моим отцом, с генералом, но настолько близко?
Сколько еще тайн ты таишь в себе, Фостер? Сколько еще ты будешь лгать и скрываться за масками тени, пряча в ней свое истинное лицо.
А отец?
Хах.
Мне стало смешно. Смешно и горько одновременно.
Оказывалось, я совершенно не знала его. Не знали абсолютно ничего о его жизни, прошлом и даже настоящем. Он словно был мне чужой. Чужой и отстраненный от меня.
Меня затошнило. Холодок, пробежавший по спине, был сродни тому, что я чувствовала во сне.
Я с силой потерла виски, пытаясь выстроить логическую цепочку.
Связь отца с семьей Хартманн, связь Грегори. В моей голове звенело эхо его слов, сказанных на том проклятом заводе. Взгляд, которым он смотрел на меня, когда я заговорила о генерале. Тогда я списала это на обычную ярость. А что, если это был гнев другого рода? Что, если он защищал не просто тайну, а что-то большее?
Связь с происходящим.
Телефон завибрировал, разрывая тишину, и я чуть не подпрыгнула на месте. На экране высветилось фото Бриттани, корчащей рожицу.
— Да, Бри, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Валери, дорогая, я надеюсь, ты помнишь, какой сегодня день? — прощебетала она. На заднем плане слышался шум воды и какой-то бодрый поп-мотив. — Сегодня вечер Саймона! Ты, я, клуб, танцы! И не вздумай отмазываться учебой или своими архивами про мертвецов!
Я с тоской посмотрела на разбросанные бумаги. Генерал Томас, его внук, отец, Грегори... Все это душило меня.
Пошло все к черту.
Выругалась я внутри, отбрасывая весь этот груз, навалившийся на меня, точно снежная лавина с гор. Я имею право на отдых. Брит права, мне просто нужно выдохнуть. Я хочу этого.
— У тебя чудный дар уговаривать меня, Бриттани. Даже когда я говорю тебе нет, по итогу соглашусь. Во сколько начало?
— В девять! Тебя нужно выводить из дома хоть как-то, подруга. Пока не приросла к полу. И надень что-нибудь сногсшибательное. Хватит прятать себя в эти черные доспехи. Кстати, — она сделала театральную паузу, — Не забудь, что вечеринка для своих, только пары. Так что... придется тебе найти себе кавалера. Хотя бы на вечер.
Я закатила глаза. Пара. Кого я могла взять? Киллиана? При одной мысли меня передернуло. Только его общества мне не хватало.
Я сбросила вызов и тут же увидела уведомление о непрочитанном сообщении. Открыла и почувствовала, как желчь подступает к горлу.
Грегори Фостер: «У нашего любезного друга Саймона намечается очередной прекрасный вечер, пион. Я надеюсь увидеть тебя там, не забудь надеть что-нибудь, что подчеркивает твой сварливый характер. Красное, например. Очень идет к цвету крови, которую ты мечтаешь пустить мне».
Я сжала телефон так, что побелели костяшки. Ублюдок. Он словно чувствовал, когда я на грани.
Я: «Иди к черту, Фостер. Подцепишь себе девицу с тусовки».
Ответ пришел через секунду.
Грегори Фостер: «Это очень мило, Валери, я уже говорил, как я люблю твои комплименты? Раз уж идешь ты, значит, твоя блондиночка будет с тобой. Я думаю, она не будет против пойти вместе с моим другом. Не упустите свой шанс, девочки».
Я хотела сдавить телефон в руках, но вместо этого глубоко вздохнула. Бриттани. Эван. Это был его ход? Или просто еще один способ вывести меня из себя? Я переслала сообщение Бриттани с коротким комментарием: «Походу, это твоя пара на сегодняшний вечер, Брит». В ответ прилетело короткое сообщение: «Интересный экземпляр. Посмотрим».
Вечер наступил слишком быстро. Я стояла перед зеркалом в своей спальне, и на меня смотрела незнакомка. Платье, которое я достала из глубин шкафа, было вызывающе алым. Тонкие бретельки, чуть открытая спина, ткань струилась по телу, как жидкое пламя. Фостер своим чертовым комментарием словно бросил мне вызов, и я, сама того не желая, его приняла.
Я собрала шоколадные волосы в высокий, чуть небрежный пучок, выпустив пару завитых локонов у лица. Макияж сделала ярче обычного: smoky eyes с графичными стрелками и алая помада в тон платью. Моя броня из шелка и дерзости.
Но как бы я ни старалась отвлечься на сборы, на запах духов и блеск украшений, мысли о сне и о словах Киллиана жалили, словно осы. Генерал Томас. Внук. Грегори. Эти три слова складывались в уравнение, которое я боялась решить до конца. И еще этот провал в памяти. Тот вечер в баре Андерсона.
Я помнила неоновый свет, помнила его взгляд, помнила гнев, а потом... пустота. Белое пятно. Словно кто-то вырезал скальпелем кусок моей жизни, а на его место залил эту дрянь.
Музыка била по вискам с той же настойчивостью, с какой мигрень напоминает о бессонной ночи.
Клуб Саймона был именно таким, каким я его запомнила — дорогая безвкусица, завернутая в неоновую обертку и приправленная запахом чужих духов, смешанных с потом и шампанским.
Недалеко от выхода за столиком уже сидела Бриттани и, наверняка, ждала меня, прокляняя в душе раз двести. Потому что на часах уже было почти половина десятого.
Бриттани сияла. В прямом смысле — ее платье цвета шампанского с пайетками ловило каждый луч света, отбрасывая на стены крошечные золотые искры. Она смеялась, запрокидывая голову, и ее русые волосы рассыпались по плечам огненным водопадом.
Я смотрела на нее и думала о том, какие мы разные. Она — яркий луч света, окутывающий тебя теплом и заботой. Я — лед, который пронизывает до самых костей, не давая притронуться к себе.
Я подбежала к подруге, мысленно готовясь к ее нападению.
— Наконец-то! — воскликнула она, подбегая ко мне. — Я думала, что ты решила не идти и мне уже придется быть трезвым водителем.
— Прости, Бри, пробки ужасные.
— Ладно, так и быть. Я прощу тебя, если сядешь и выпьешь со мной.
На ее лице появилась та самая мягкая улыбка, способная растопить любое мужское сердце. И не только.
— Хорошо, уговорила, — я аккуратно плюхнулась на мягкий диван, поправляя свое алое платье.
— Выглядишь потрясающе, хочу отметить. Этот цвет тебе явно к лицу, дорогая.
— Спасибо. Ты тоже неотразима, Бри. Рассказывай, какой бутик на этот раз пережил ограбление?
— Не поверишь, самый ближайший к моему дому.
— Действительно, не поверю. По ощущением, какой-нибудь звездных рай для красных дорожек.
— Ну нет, Валери, это уже даже смешно.
Бриттани отпила глоток коктейля, стоявшего у нас на столе.
— М, кстати, — буркнула она, ставя стакан на место, — У Саймона такие вкусные коктейли. Он просто душка, быть здесь одно удовольствие. А тебе как?
Я не ответила.
Застряла где-то внутри себя, поглощенная слабым светом цветных огней и растворенной, точно сахар.
Все это вновь вернуло меня в тот день, тот бар. Напомнило мне о том, что в тот день я впервые почувствовала что-то большее, чем ненависть к нему. Что-то, от чего я убегала все эти годы.
Чувство, которое ранит душу и заставляет вновь и вновь выворачиваться наизнанку. Пытка. Гребанная, сука, пытка.
Я знала, что у нас обоих есть тени прошлого, которые заставляют нас вечно оборачиваться, утопая в боли, оставленной ими. Вспоминать снова и снова, какого это, когда шрамы опять начинают вскрываться, обдавая тебя новой волной боли.
Осознавать, что ты слабак, который не может пройти через это, отбросив собственные страхи, пережив их, а не прятаться в углу, поджав ноги.
Слабачка.
А что страшнее всего? Любовь.
Страшнее всего, это снова начать душить себя, захлебываясь слезами от разочарования и вечного ожидания. Снова хвататься за что-то, что может вытянуть тебя из этих темных объятий и спасти от монстра под твоей кроватью, как тебе кажется.
А на самом деле, ты впитываешь в себя новую порцию яда, отравляя им себя и все вокруг. Снова вонзаешь в себя нож, вырезая новую фигуру на теле, как клеймо твоего поражения.
Знак того, что ты проиграл.
Опять.
— Валери, ты меня вообще слушаешь? — Бриттани легонько толкнула меня локтем, возвращая в реальность.
— Прости. Задумалась.
— Я заметила. — Она отпила из своего бокала и посмотрела на меня тем самым взглядом, который означал, что сейчас начнется допрос с пристрастием. — О чем? Или, может, о ком?
Я промолчала, делая вид, что изучаю танцпол. Люди двигались в такт музыке, словно единый организм, пульсирующий в ритме басов. Чужие. Все они были мне чужими.
— О Грегори, да? — Бриттани не унималась. — Я же вижу, как ты напрягаешься каждый раз, когда слышишь его имя.
— Я напрягаюсь, потому что он больной ублюдок, которые достает меня каждый раз, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это разные вещи.
— Да? — она скептически выгнула бровь. — А мне кажется, что между вами что-то есть. Какая-то... химия. Искра.
— Искра ненависти, — отрезала я. — Которая, если разгорится, сожжет нас обоих.
Бриттани вздохнула. Она отставила бокал и повернулась ко мне всем корпусом, давая понять, что разговор будет серьезным.
— Валери, я знаю тебя много лет. Я видела тебя разной. Сломленной, злой, отчаявшейся. Я видела тебя, когда ты не хотела жить после того, как Блейк погиб. — Ее голос стал тише, мягче. — И я вижу тебя сейчас. Ты снова позволяешь себе чувствовать. Пусть это злость, пусть это раздражение, но это хоть что-то.
Имя Блейка прозвучало как выстрел. Всегда так. Даже спустя столько времени оно отдавалось во мне глухой, ноющей болью, словно кто-то касался свежей раны кончиками пальцев.
«После того, как Блейк погиб»
Очередная ложь, которую я придумала в тот день, когда возвращалась домой пустой, мертвой, разбитой. Когда приняла вторую пулю прямиком туда, где больше всего было трещин. И в конце концов я сломалась.
— И я вижу тебя сейчас. Ты снова позволяешь себе чувствовать. Пусть это злость, пусть это раздражение, но это хоть что-то.
Внутри неприятно кольнуло там, где сейчас были лишь мелкие осколки и глыбы льда, хранящие их, как память.
— Не надо, Брит, — попросила я, чувствуя, как в горле встает ком.
— Надо, Валери. — Она накрыла мою руку своей. — Ты похоронила себя вместе с ним. Ты запретила себе жить, любить, дышать. Ты превратилась в Снежную Королеву, которая заморозила все внутри, лишь бы не чувствовать боли. Но боль никуда не ушла. Она просто спряталась глубже. И теперь, когда появляется кто-то, кто может пробить эту броню...
— Если ты говоришь о Грегори, Брит, то никакую броню он не пробивает. Он просто ведет свою игру, развлекается и не больше. У него это просто способ убежать, скрыться и забыть на пару секунд о том, что по-настоящему его волнует. Он и Блейк разные. Совершенно, — Я выдохнула, вспоминая тот убийственный день, прокручивая каждый болезненный удар сердца. — Грегори самодовольный идиот, который просто играет с девушками, получая удовольствие и выгоду. Уверена, что слово «любовь», ему не знакомо.
— Но он заставляет тебя чувствовать, — мягко сказала Бриттани. — А это уже что-то.
— Да, ты права. Ненависть и раздражение.
Подруга замолчала, смотря прямо мне в глаза. Словно искала в них правду. Ту, что я так усердно прятала.
Но я уже была погруженна в свои мысли. В ту часть, которую похоронила подо льдом.
Блейк.
Он был моим спасением. Моим якорем в мире, который состоял из предательства и боли. Он показал мне, что можно жить иначе. Что можно любить, не боясь, что тебе вонзят нож в спину.
А потом его не стало.
Не стало ничего из того, что оставалось от прежней меня.
Ничего.
И я снова осталась одна. Превратилась в ту Валери, которая прячет шрамы под слоем льда и делает вид, что ей никто не нужен. Что ей нечего терять. Ведь все, что можно, я уже потеряла.
— Прости, — прошептала Бриттани, заметив, как изменилось мое лицо. — Я не хотела делать тебе больно. Просто... я переживаю за тебя. Ты мне как сестра, Валери. И я не могу смотреть, как ты медленно убиваешь себя одиночеством.
— Я в порядке, — солгала я.
Она не поверила. Я видела это по ее зеленым, почти потускневшим, глазам. Но она не стала давить. Просто взяла свой бокал и сделала глоток, давая мне время прийти в себя.
— Ладно, — сказала она через минуту. — Давай сменим тему. Как тебе этот тип? Боже, как его... Эван.
Я благодарно выдохнула.
— Не знаю, на вид приличный, симпатичный парень. Надеюсь, что его друзья не такие, как этот придурок, — сказала я, делая небольшой глоток.
— Он правда симпатичный, но какой-то, знаешь, — Бриттани вяло покрутила прядь своих русых волос, над чем-то задумываясь. — Странный.
— Неудивительно, он же с психом общается, небось что-то отложилось.
Она хотела что-то ответить, но ее взгляд скользнул мне за спину, и на губах расцвела та самая улыбка, которую я знала слишком хорошо. Предвкушающая. Хитрая.
— О, кажется, твой «ненавистный» спутник прибыл.
Я обернулась.
Грегори стоял у входа в VIP-зону. Черный костюм сидел на нем как вторая кожа, белая рубашка расстегнута ровно настолько, чтобы это выглядело вызывающе, но не вульгарно. Рядом с ним возвышался Эван — в ярко-синем пиджаке, с неизменной улыбкой на лице.
Наши взгляды встретились. Серый лед врезался в мой кофейный мрак. Он ухмыльнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда сводило скулы от раздражения и чего-то еще, что скрывалось где-то внутри. Чувство, которое я не понимала.
— Вилар, — произнес он, подходя к нашему столику. Голос — низкий, с хрипотцой, пробирающий до костей. — Выглядишь так, будто только что похоронила любимую кошку. Хотя... о чем это я. Ты всегда так выглядишь.
— Фостер, — ответила я ледяным тоном. — А ты выглядишь так, будто украл этот костюм у своего более успешного брата. Только ни один костюм не скроет всю мерзость в тебе.
Эван усмехнулся.
— Это было хорошо, подруга. — Он плюхнулся на диван рядом с Бриттани и тут же подхватил ее руку, галантно целуя запястье. — Добрый вечер, мисс... Бриттани, верно? Очаровательно выглядете. Я Эван.
Бриттани вежливо улыбнулась, но не расплывалась под обоянием этого кудрявого джентльмена в синем смокинге.
Она была не из тех девушек, которые сразу кидались на красивые глазки и волшебный голос. Ее внимание дорогой товар, который не всем по карману.
Грегори сел напротив меня. Слишком близко. Его колено почти касалось моего под столом, и я почувствовала, как по ноге пробегает электрический разряд, а тело вновь начинает гореть, точно обжигаясь об него.
— Не замерзла? — спросил он, кивая на мое красное платье с открытой спиной. — Или решила устроить персональный стриптиз для местных мажоров?
— Мой внешний вид — не твоя забота, — отрезала я, отпивая из бокала.
— О, я бы поспорил. — Его глаза опасно блеснули. — Все, что касается тебя, рано или поздно будет моей заботой.
— Забавно. Тебе не хватает веселья, снова решил поиграть?
— Ребята, — вмешался Эван, примирительно поднимая руки, — может, объявим перемирие хотя бы на один вечер? А то вы своим напряжением портите мне настроение, даже курить не хочется
— Я за, — тут же подхватила Бриттани. — Давайте просто выпьем и повеселимся. Валери, ну пожалуйста. Один вечер. Обещаю, если Грегори будет тебя бесить, я лично вылью ему коктейль на голову.
Грегори усмехнулся.
— С удовольствием посмотрю на это. Особенно на то, как Вилар будет потом вытирать меня салфеткой.
— И после засуну ее тебе в рот, — фыркнула я.
Но уголки моих губ дрогнули. Совсем чуть-чуть. На какую-то долю секунды. Однако он заметил. Я видела это по тому, как изменился его взгляд — стал мягче, теплее.
Разговор потек своим чередом. Эван рассказывал какие-то невероятные истории из своей жизни, Бриттани слушала, иногда улыбаясь. Видимо, ей действительно было интересно слушать этого парня. Грегори вставлял едкие комментарии, а я... я просто сидела и чувствовала, как меня постепенно накрывает волна отчуждения.
Они говорили о чем-то веселом. О путешествиях, о глупых случаях из прошлого. Эван рассказывал, как однажды перепутал багаж в аэропорту и улетел в другую страну с чужим чемоданом, полным женского белья. Бриттани смеялась, делясь своими забавными историями.
А я смотрела на них и чувствовала себя чужой. Словно я смотрела фильм о чужой жизни через мутное стекло. Вот они — живые, настоящие, умеющие радоваться простым вещам. Они жили и дышали воздухом, позволяя себе это, ая была лишь замороженной куклой, которая разучилась смеяться так, чтобы это шло изнутри.
Грегори что-то сказал, и все снова засмеялись. Я даже не вслушивалась в слова. Просто смотрела на его профиль — острый, хищный, с вечной усмешкой на губах. Меня передернуло от раздражения. Он буквально был пропитан им, что вызывало еще большего отвращения к этой компании за столом.
Я поднялась.
— Ты куда? — тут же спросила Бриттани.
— К бару. Хочу выпить.
— Я с тобой...
— Не надо. — Я покачала головой. — Я быстро.
Грегори посмотрел на меня своим фирменным взглядом — внимательным, изучающим, словно он пытался прочитать мои мысли. Но ничего не сказал. Просто кивнул и отвернулся к Эвану, который уже начал новую историю.
Я шла к бару сквозь толпу танцующих людей, и каждый шаг отдавался в висках глухим эхом. Музыка давила. Свет резал глаза. Запахи душили.
Барная стойка была длинной, из темного дерева, подсвеченной снизу холодным синим светом. Я села на высокий стул и жестом подозвала бармена.
— Красное вино. Бокал.
Он кивнул и через минуту поставил передо мной бокал с темной, почти черной жидкостью. Я сделала глоток. Терпкое, с нотками вишни и чего-то древесного. Оно обожгло горло и провалилось в пустоту внутри меня.
Я смотрела на свое отражение в зеркале за баром. Красивая девушка в красном платье. Идеальный макияж. Уложенные волосы. Внешне — все безупречно. А внутри — выжженное поле, усеянное пеплом несбывшихся надежд.
Мерзость.
Как ты докатилась до такого, Валери?
Я задумалась о бабушке. О том, как она пахла ванилью и табаком. О ее морщинистых руках, которые гладили меня по голове, когда я плакала. О ее голосе — тихом, спокойном, который говорил мне, что однажды я обрету свою семью. Настоящую. Ту, где меня будут любить не за статус и деньги, а просто за то, что я есть.
Она верила в это. Верила так сильно, что ее вера передалась мне. Маленькой девочке с глубоким шрамом под сердцем и ледяным взглядом матери, которая хотела ее убить.
Я снова сделала глоток.
— Скучаешь, красавица?
Голос прозвучал слишком близко. Я повернула голову и увидела мужчину. Лет сорока, дорогой костюм, масляные глаза, запах дорогого одеколона, смешанный с перегаром. Он стоял, опираясь одной рукой о барную стойку, и смотрел на меня так, словно я была десертом, который ему не терпелось попробовать.
— Нет, — коротко ответила я и отвернулась.
— А мне кажется, скучаешь. — Он придвинулся ближе. — Такая красивая девушка, одна, с бокалом вина. Это же преступление. Давай я составлю тебе компанию.
— Я не нуждаюсь в компании, — холодно процедила я.
— Все так говорят. — Он усмехнулся и положил руку на спинку моего стула. Его пальцы почти касались моего плеча. — Но на самом деле каждая женщина мечтает, чтобы к ней подошел настоящий мужчина и...
— Убери руку, — мой голос стал ледяным.
— Ой, какие мы грозные. — Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Мне нравятся строптивые. С ними интереснее.
Его рука скользнула с моего плеча на талию.
Внутри что-то щелкнуло.
Кевин.
Сад.
Его руки на моей коже.
Мерзкий и липкий голос, застрявший в моей памяти, как отпечаток.
В моей сказке мужчины были злодеями, теми, кто сломают меня и растопчет мою душу, пока от нее не останется пыль отчаяния и горя.
Я развернулась на стуле и одним резким движением врезала ему кулаком в челюсть. Удар вышел смазанным — мешало платье и неудобное положение, — но достаточно сильным, чтобы он отшатнулся, хватаясь за лицо.
— Ты!.. — заорал он, но я уже спрыгнула со стула и пошла прочь.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Но не от страха. От злости. От того, что этот ублюдок посмел ко мне прикоснуться. От того, что я снова почувствовала себя вещью. Товаром. Куклой, которую можно трогать, когда вздумается.
Я вылетела через черный ход на задний двор клуба. Дверь захлопнулась за мной, отрезая шум музыки. Тишина ударила по ушам.
Ночь встретила меня прохладой и запахом осенней листвы. Я сделала несколько шагов и опустилась на холодные ступени, обхватив себя руками за плечи. Платье совсем не грело, но мне было плевать. Холод отрезвлял. Возвращал в реальность.
Я подняла голову.
Звезды.
Они рассыпались по черному небу, как осколки разбитого зеркала. Далекие, холодные, равнодушные. Они смотрели на меня сверху, и я чувствовала себя бесконечно маленькой. Песчинкой в огромном, безразличном мире.
Бабушка говорила, что звезды — это души тех, кого мы любили. Они смотрят на нас с небес и ждут, когда мы будем счастливы.
Ты там, бабушка?
Я вглядывалась в мерцающие точки, пытаясь найти среди них ту, что подмигнет мне в ответ. Но звезды молчали.
Слезы подступили к глазам.
Я зажмурилась, пытаясь сдержать их, но одна все равно скатилась по щеке. Холодная. Соленая.
Блейк.
Я скучала по нему так сильно, что это разрывало изнутри. Скучала по его голосу, по его рукам, по тому, как он смотрел на меня — словно я была целым миром. Он верил в меня. Он любил меня. А я... я не смогла его спасти.
Прости меня.
Слова застряли в горле. Я так часто говорила их мысленно, что они потеряли смысл. Превратились в пустой звук, который ничего не менял.
Что бы сказала бабушка, если бы увидела меня сейчас? Сидящую на холодных ступенях, в красивом платье, с размазанной тушью и пустотой внутри. Она бы обняла меня. Прижала к себе и сказала, что все будет хорошо. Что я сильная. Что я справлюсь.
Отвела бы к себе домой, где я выросла и накормила ее вкусной едой, прочла бы новую волшебную сказку о долго и счастливо, поцеловала в лоб перед сном и тихо бы улыбался, наблюдая за моим сном. Спокойным и тихим.
Но я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя сломанной куклой, которую склеили кое-как, но трещины все равно видны.
Шрам на груди снова заныл. Старая боль. Привычная. Она всегда возвращалась, когда я думала о прошлом. О маме. О том дне. О ноже в ее руке. О ее глазах, которые отливали лишь злобой и ненавистью к тому, что в один день в мире появилась я.
Девушка, которая отобрала у нее все и убила в ней человека своим существованием.
Я провела пальцами по ткани платья, нащупывая знакомый рельеф под сердцем. Уродливый узор, оставленный монстром.
Мама хотела меня убить. Хотела, чтобы я исчезла. Хотела вычеркнуть лезвием день моего рождения из календаря.
А Блейк хотел, чтобы я жила.
И я живу. Но как? Превратившись в ледяную статую. Закрывшись от всего мира. Боясь подпустить кого-то слишком близко, чтобы снова не почувствовать боль.
Грегори.
Он был другим. Он не пытался помочь мне дышать, не пытался быть милым и заботливым, он лишь пробуждал во мне то, что я хотела забыть, от чего бежала и пряталась по углам.
Словно он заставлял меня наконец-то прожить эту боль. Заставлял не бояться ее, не бежать от нее, а жить с ней. Каждый раз напоминая мне о ней, словно это что-то обыденное, как утренний завтрак или напоминание погулять с собакой. Он раздражал меня, раздражает и сейчас, но почему-то с этими чувствами я становлюсь более живой и дышащей, а не плоской статуей, которая внутри не содержит ничего, кроме пустоты.
Мое тело странно реагировало на каждое из его прикосновений, на каждый обжигающий шепот, касающий моей шеи, точно поцелуй огня.
Этот парень был моим личным дьяволом, искусителем, к которому меня тянет с каждой встречей все больше и больше.
И это пугало меня больше всего.
Я боялась добраться туда, где меня ждала либо очередная боль, которая разорвет меня окончательно, сломав последние механизмы, поддерживащие во мне жизнь. Либо лекарство.
То, что спасет меня, даст все то, о чем я мечтала в детстве и мечтаю до сих пор. Лекарство, которое даст мне свободу, подарит возможность наконец-то вдохнуть настолько глубоко, что голова закружится от такого количества жизни во мне.
Я снова посмотрела на звезды. Одна из них, самая яркая, мигнула. Всего на секунду. Словно подмигнула.
Я здесь, птичка. Я всегда здесь.
Голос бабушки прозвучал в голове так отчетливо, что я вздрогнула.
— Я скучаю, — прошептала я в пустоту. — Я устала, просто устала. Так сильно, что мне хочется прямо сейчас лечь посреди дороги и просто смотреть в небо, чувствуя, как постепенно холод обволакивает все мое тело.
Тишина. Только ветер шелестит опавшей листвой.
Я вытерла слезы тыльной стороной ладони. Достала из сумочки зеркальце, поправила макияж. Красная помада чуть смазалась, но в целом я снова выглядела как Валери Вилар. Дочь Роберта Вилара. Снежная Королева. Оболочка с пустотой и осколками от разбитого сердца.
Я поднялась со ступеней и одернула платье. Глубокий вдох. Выдох. Еще один. Сердце постепенно замедлялось, возвращаясь к привычному ритму.
Пора возвращаться. Бриттани будет волноваться.
Я уже взялась за ручку двери, когда она распахнулась сама.
На пороге стоял Грегори.
Его лицо было напряженным, серые глаза метались по моему лицу, изучая каждую деталь. Заметил красные глаза? Смазанную помаду? Дрожащие пальцы?
— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Бармен сказал, что ты кому-то врезала и ушла через черный ход. — Он сделал шаг вперед, оказываясь слишком близко. — Я решил проверить, не убила ли ты кого-нибудь. Не особо хочу быть замешанным, как твой кавалер сегодня.
— Я в порядке. — Я попыталась обойти его, но он преградил дорогу.
— Ты плакала.
Это был не вопрос. Утверждение.
— Расстроилась, что не видела тебя целых пятнадцать минут, — съязвила я, чувствую, как пальцы поледенели. — Просто ветер в лицо дул, глаза стали слезиться. Если ты не заметил, сегодня ветренно.
— Не ври, пион. Я не люблю, когда девушки лгут мне. — Его голос твердый, но в тоже время мягкий, спокойный.
Я молчала. Смотрела в его серые глаза и видела в них что-то, чего не замечала раньше. Что-то, что напомнило мне небо, спокойное серое небо.
— Что ты хочешь от меня, Фостер? — наконец выдавила я.
— Правды. — произнес он.
Я усмехнулась, но внутри все сжалось в ледяной ком.
— Правды? Серьезно? Мы с тобой ненавидим друг друга. И ты говоришь мне о правде?
— А что в этом такого? — Он не отступил. Наоборот, наклонил голову, словно рассматривал меня как загадку, которую не мог разгадать. — Может, именно поэтому и стоит попробовать. Потому что ложь нас все равно не спасет.
— Остроумно, — фыркнула я, отворачиваясь к стене. — Прямо сердце разрывается от таких слов.
— Валери.
Мое имя. Не «Вилар», не «пион». Просто — Валери. И это ударило больнее, чем если бы он ударил меня по лицу.
— Что? — Я резко обернулась, готовая к очередной колкости.
Но он молчал. Просто смотрел. А потом, спустя вечность, произнес:
— Останься. Пять минут. Просто постой здесь. Ничего не делай. Не говори. Просто... смотри на них.
Он поднял голову вверх, и я проследила за его взглядом.
Звезды.
Тусклые, прячущиеся за городской дымкой, но все равно живые, горящие. Как угли в потухшем костре — неярко, но еще хранящие тепло.
— Зачем? — спросила я тихо.
— Затем, что иногда хочется забыть, что мы с тобой как кошка с собакой. Хотя бы на пять минут, — ответил он так же тихо. — Мне надоело. Знаешь, бывает устаешь ненавидеть. Давай просто посидим. Помолчим.
Это было странное предложение. Настолько чужое для нас двоих, что я должна была рассмеяться ему в лицо и уйти. Просто развернуться и раствориться в темноте.
Но я не ушла.
— Ладно, — сказала я, сама не веря собственным словам. — Но если очередная твоя выходка, я не буду церемониться с твоим лицом и смачно врежу тебе.
— Договорились.
Мы нашли место на старых, поддонах у стены. Холодный бетон пробирал до костей, и я пожалела, что на мне такая тонкая кофта.
— Мерзнешь? — Он это заметил.
— Нет.
— Вечно ты... — Он покачал головой и снял свою куртку, накинув мне на плечи. — Накинь. Просто чтобы ты заткнулась и не клацала зубами.
— Спасибо, — нехотя бросила я.
Мы замолчали.
Странно, но тишина не была давящей. Она обволакивала, мягкая и теплая, словно одеяло, под которое забираешься холодной зимой.
— Знаешь, у меня нет отца, — сказала я вдруг. И удивилась сама себе. — В смысле, он есть. Но его нет, понимаешь?
— Понимаю, — ответил он, не глядя на меня. — Он такой же, как у меня? Козел?
— Хуже. — Я усмехнулась, чувствуя, как в груди поднимается что-то горькое. — Ему плевать. Деньги, сделки, власть — вот что его интересует. А я... я лишь удобный инструмент. Я жила в доме, но чувствовала себя... невидимкой. И теперь я для него просто статься в балансе. Инвестиция, которую можно предъявить на собраниях акционеров.
— Поэтому ты стала адвокатом? — спросил он тихо.
— Нет, вовсе нет, — ответила я, кусая губу. — Я хотела, почувствовать, какого это, когда твои мечты сбываются, а не трескаются о скалы суровой жизни и правды. Хотела стать такой же сильной как дядя, построив карьеру и вычеркнуть из головы те мечты, которые уже давно сломались и не могут быть исполнены. И я рада, правда рада. Мне нравится заниматься этим.
Он молчал долго. Так долго, что я подумала — он уснул. Но потом его голос разорвал тишину:
— У меня была мать. И дедушка. Они были всем. — Он провел рукой по лицу, словно стирая что-то невидимое. — Мать погибла в аварии. Пьяный водитель, ночь, скользкая дорога. Дед... тоже погиб, наверное. Сердце.
— Наверное?
— Порой мне кажется, что его убили. Отобрали также, как та авария маму, — пояснил он.
— Мне жаль, — сказала я, и медленно отвернулась в сторону, чувствуя, как холод добирается до оголенных частей тела. — Правда жаль.
— В те моменты я сломался, — произнес он, и его голос дрогнул. — Настолько сильно, что кроме жестокости и злобы во мне ничего не осталось. Злость была единственным, что я мог контролировать. Злость и холод. Я научился отключать все остальное. Думал, что если не чувствовать, то не будет больно. Глупо, да?
— Нет, — ответила я. — Я много раз пыталась отключить все, что могло вызывать во мне хоть какие-то эмоции. Училась не чувствовать. Огородила себя стеной и льдом, чтобы обезопасить от внешнего мира, от боли, которую он хочет причинить каждый раз.
— И что в итоге? Решила бросить эту затею? — заметил он.
— Иногда единственный способ не сдохнуть — начать двигаться, — я пожала плечами. — Даже если кажется, что ноги отказали и сил больше нет. Нужно просто зацепиться, не обязательно за что-то хорошее и позитивное. Такие ниточки часто рвутся и ты снова падаешь и теряешь силы. Самые надеждые нити, это собственные страхи и боль. Ты боишься быть слабым и раздираешь себе руки, перекрывая старую боль новой. Так ты начинаешь двигаться, когда думал, что уже некуда, что уже невозможно.
Он повернулся ко мне, и в глазах его отражались звезды — такие маленькие, такие далекие.
— И тебе не страшно?
— Нет. Бояться больше нечего. Знаешь, всегда может быть хуже, всегда, — Тело задрожало, в голове пронеслись воспоминая о той ночи, когда звук выстрела пролетел сквозь меня, забрав все силы, которые у меня тогда были. Все, что мне подарил Блейк. Но я нашла способ зацепиться и встать. Нашла.
— Забавно, ты теряешь силы, потому что тебе больно настолько, что поднять с колен невозможно, но при этом эта же боль вытягивает тебя наверх, заставляя двигаться.
— Хочешь сказать, что есть еще что-то, что может тебя вытянуть из болота подавленности и отчаяния? — тихо спросила я.
— Любовь.
— Любовь?
— Да. Она работает также, как и боль, но немного приятнее. Она тебя меняет, Валери. Настолько сильно, что ты буквально перерождаешься и начинаешь любить то, что до этого, казалось бы, никогда в жизни полюбить не сможешь. Мир меняется так координально, что ты забываешь, что видел раньше. Чувствуешь, как ты наполняешь чем-то таким, что греет тебя внутри, выталкивая все плохое. Ты обретаешь душевный дом.
— Почему ты рассказываешь мне о любви?
— А почему не должен.
— Не знаю. Мне казалось, что такое чувство не знакомо такому, как ты.
— Хах, — усмехнулся он, разбавляя откровенную обстановку коротким смешком. — Это какому?
— Ты просто играешь, без чувств и эмоций. Лишь короткая игра и прощание. Ничего глубокого и чувственного.
— Ты правда так думаешь?
— Возможно.
— Знаешь, я любил одну девушку, — сказал он. — Давно. Думал, что это спасет меня. Она была... светлой. Нежной. Как подснежник среди снега. Я был готов ради нее на все. Но она... она видела во мне только жесткого ублюдка. Холодного, расчетливого. Она сказала, что я готов меняться лишь ради нее, а не для себя. И однажды она ушла. Мы попрощались. И я понял, что я никогда не смогу меняться только потому, что я так хочу, а не из-за любви. Потому что настоящий я — это боль. Это шрамы. Это человек, который не умеет любить нормально.
— А ты умеешь? — спросила я шепотом.
Он не успел ответить.
Первая капля упала мне на щеку. Холодная, будто сама осень решила напомнить о себе. Потом вторая. Третья. Дождь пошел — не сильный, но упорный, заставляющий щуриться.
— Черт, — выдохнула я. — Дождик, нужно бы найти укрытие.
— Или можно остаться, — сказал он, не двигаясь с места. — Вода не кусается.
— Ты сумасшедший.
— Возможно, — он улыбнулся. — Но ты все еще здесь, значит тоже психопатка.
Вода стекала по его лицу, собиралась в капли на ресницах. Он не пытался спрятаться — просто сидел и смотрел на меня.
— Ты говорил про любовь, — я вдруг заговорила, и слова лились сами, как этот дождь. — Я тоже... любила. Один раз. Это был парень, который изменил все во мне. Заставил поверить, что я могу быть не просто пустой оболочкой, не просто убитой девушкой. Что у меня внутри все еще есть что-то живое. Но это... это кончилось плохо. Очень плохо. И после этого я поклялась, что больше никогда. Никогда не позволю мужчине приблизиться ко мне настолько, чтобы я могла раскрыться перед ним.
— Что случилось? — спросил он тихо.
— Он ушел, — солгала я. Не могла сказать правду. Не могла произнести слово «смерть». — Ушел, и я осталась одна. С отпечатком его рук на своей душе. И теперь каждый раз, когда кто-то подходит слишком близко, я чувствую этот ожог. Я боюсь, что эта петля снова сдавит мое горло и на этот раз я не выберусь, а задохнусь. От любви.
— Валери...
— Не надо. — Я вытерла лицо рукой, не понимая, вода это или слезы. — Не надо ничего говорить. В мире полно таких же сломленных и убитых людей и им, возможно, сейчас еще хуже, чем нам. И возможно, им некому сказать что-то теплое и мягкое. Так что не надо, не хочу чувствовать себя жалкой.
— Как скажешь, но мне жаль. Жаль, что все так вышло.
Дождь постепенно начал усиливаться, смывая весь мой макияж, превращая его в гремучую смесь на лице.
— Дождь усиливается, думаю, нам уже точно пора.
— Подожди, я видел небольшой сад с деревьями, можем укрыться там. Не хочу возвращаться к ребятам в таком состоянии.
— Наверное ты прав, я тоже не хочу. Бриттани снова будет допрашивать меня, что случилось и я снова буду лгать. А я устала от вечной лжи.
— Лгать? Значит ты все же лгунья, Вилар.
— Ложь во благо, — зачем-то оправдалась я.
Грегори ничего не ответил, он лишь встал встал и взял меня за руку, потянув в глубину заднего двора. Туда где виднелись кроны деревьев и красивый ландшафт, полный кустарников и цветов. Редкие деревья казались настолько величественными, что на их их фоне ты был лишь крошечным созданием.
Мы подбежали к самому большому, растущему в этом саду. Его крона была густой — под ней почти не капало.
— Переждем здесь, — сказал он. — Не мерзни.
Его пальцы все еще сжимали мою ладонь. И я не вырывала.
Странно.
Я смотрела на наши переплетенные пальцы. Казалось, что сейчас во мне не осталось ничего от того, что было, находясь рядом с ним. Капли дождя размыли между нами всевозможные границы, давая выбор: идти дальше по привычному пути для нас, или вступить на новую дорожку, рискнув почти всем.
Грегори, кажется, тоже это заметил. Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к горизонту, затянутому серой пеленой дождя, но челюсть была сжата так, словно он вот-вот заговорит.
— Знаешь, почему меня так бесит твоя ложь, Вилар? — спросил он наконец. Голос звучал низко и хрипло.
Я не ответила.
Лишь смотрела на него, ожидая ответа на его вопрос.
— Потому что я не знаю, когда ты хочешь солгать, а когда пытаешься, лишь бы обезопасить чувства других людей. Я не могу понять тебя и меня это выводит.
Он сделал паузу, и я почувствовала, как его пальцы дрогнули.
— Блять, — капли холодного дождя стекали по его уже мокрым черным волосам. — Ты изменила меня. Ты знаешь это?
Теперь он повернулся. Его глаза, темные и серьезные, смотрели прямо в мои.
Я подняла глаза.
— Что?
— Я говорю... — он запнулся, словно слова давались ему с трудом. — Ты всегда казалась мне плоской, без внутреннего мира, без истории, просто красивая кукла на вечер с милой мордашкой. И меня это бесило. Ты была как все девушки, которые готовы прыгнуть в постель за деньги и не принять это во внимание, потому что терять тебе нечего. Но там в баре, я кое-что понял.
— Что ты понял? — прошептала я.
— Что ты не просто кукла. Ты целый мир, ключ к которому есть не у всех. Ты другая, Ви, совершенно другая, — сказал он, и голос его дрогнул. — Мы настолько опасно близко, что я просто устал держать от тебя на расстоянии. Знаешь в чем наша проблема?
— И в чем же?
— Мы называем ошибкой то, что другие называют чувствами.
— Что?
— Тот день, бар, ты забыла, — сказал он. — Ты не помнишь его, не помнишь ошибку, которую мы оба хотели, но я помню каждую секунду. Каждый сантиметр твоих губ. Каждый вздох. Я безумно хотел этого. Я хотел ощутить вкус тебя. Вдохнуть твой аромат, запах жасмина с ванилью и алкоголь, смешанные с тобой. И это стало бы моим лекарством. Понимаешь? Моим гребанным лекарством от всего — от боли, от одиночества, от пустоты. А ты просто забыла, будто ничего не произошло в то вечер. И это убило меня. По-настоящему.
— Поцелуй? — прошептала я, задыхаясь. — И ты рассказываешь мне это только сейчас? Сейчас, когда мы как придурки мокнем под дождем и делимся откровениями?
— Знаю, — он приблизился. — Возможно, тебе нужно было рассказать раньше, но что бы ты тогда сделала? Что?
— Не знаю, — мой голос стал тише, наравне с тишиной момента, который накалялся между нами.
Блять. Я ненавидела его, ненавидела это опасно близкое расстояние между нами и ненавидела его глаза. Глаза, которые заставляли мои ноги дрожать. Я дрожала от его рук, от его прикосновений и я боялась. Я боялась принять то, о чем мы оба думали.
Нас тянуло друг к другу.
— Ошибки делают нас сильнее, заставляют быть безумными. Они просят лгать и оправдываться. И я солгу, если скажу, что не хочу снова коснуться твоих губ.
Он взял мое лицо в свои ладони. Холодные, мокрые от дождя. Но сквозь этот холод я чувствовала жар — тот, что шел изнутри.
— Ви, блять, посмотри мне в глаза и скажи, что ненавидешь меня так же сильно, как я тебя. Что ни один поцелуй не изменит этого, что я никогда не услышу из твоих уст «я люблю тебя». Посмотри и скажи, что мы просто ошибаемся. Всегда. Во всем.
Мои глаза были наполнены солью. Жгучей, противной, мерзкой. Такой, что мешала нормально смотреть ему в лицо без морганий, в попытках остановить бурю, надвигающуюся на меня.
— Ненавижу. Ненавижу потому, что ты пытаешь понять меня. За то, что ты делаешь мои страхи чем-то простым, тем, чего бы я перестала бояться. Ненавижу...
Холодные капли оседали на словах, предавая им особую тяжесть. Боль, которую я впервые не могла понять.
— Любовь не даст нам свободу, никогда. И не отпустит нас так просто, потому что наши ошибки — это наши тени.
— Любовь это игра, Грегори. Она как монетка, имеет две стороны и два варианта исхода событий. Шанс выиграть в ней и проиграть одинаковый. Она может дать тебе все: воздух, цели, мечты, краски и безопасность. А потом она разом отбирает все, что у тебя было и ломает тебе кости, крылья, жизнь. Она коварна, и мы оба знаем это.
— Чтобы выиграть, сначала нужно проиграть. Достойно.
— Я уже проигрывала, Грегори, проигрывала. На мне столько шрамов, что ни одна сирена не перекрикнет крик боли, что таит в себе каждый. Ни одна...
— Покажи.
— Что? — спросила я удивленно, вглядываясь в его глаза, будто в них было больше слов и ответов.
— Покажи мне все свои шрамы, Ви.
— Не надо.
Я хотела сделать шаг назад, отстранившись от него, но тот перехватил мою руку, ловко развернув меня спиной к дереву, оказавшегося у меня позади.
— Тише, не кричи.
Его рука потянулась выше, к моим мокрым волосам. От красивых локонов остались лишь воспоминания.
— Я тоже ненавижу тебя, так сильно, что хочу, прижать тебя к этому дереву настолько сильно, чтобы ты ощутила эту ненависть. Всю.
Я не ответила.
— Блять...
Его рука коснулась моей щеки, быстро, почти нежно.
— Каждая твоя клеточка могла бы принадлежать мне. Каждая.
Затем она прошлась по моим губам, чуть задержавшись. Словно он вспоминал тот поцелуй руками, как будто все его тело помнило. Все. Не только губы, касающиеся моих.
— Ненавижу тебя за то,что ты моя ошибка, мой запретный плод, моя боль и все ужасное во мне. Ты просто не можешь быть лекарством, не можешь.
Мои губы дрожали вместе со мной, вместе с его словами.
— Будь проклят тот день, когда твои темные глаза поселились в моей памяти, когда шлейф твоего запаха стал моим маяком, а губы искуплением перед самим собой.
— В тот день, в баре. Это я поцеловала тебя первая? — голос хрипел и дрожал, но все еще был уверенным.
Он поднял на меня взгляд полный пустоты и безысходности.
— Нет, это был я. Валери, я...
— Тш... — перебила я его. — Поцелуй меня, просто поцелуй. Так сильно, как ненавидишь. Хватит говорить, хватит смотреть на меня и пытаться увидеть во мне что-то светлое, что спасло бы нас обоих, Грегори. Нас ничего не спасет. Мы трупы, сломанные, разбитые и удавленные ненавистью и страхом.
— Если сейчас я коснусь тебя, я не остановлюсь. Не смогу. Проклятая, сука, ошибка, вот что это.
— В конечном итоге, ошибаются все.
Он последний раз взглянув в мои глаза и накрыл мои губы своими, огорождая от всего, что могло нас волновать.
Первый поцелуй был нежным. Почти невесомым — как снежинка, которая падает на губы и тает. Он пах дождем и табаком. Горечью и чем-то сладким, что я не могла определить. Мои губы дрожали. Его — тоже.
А потом он углубил поцелуй. Стал настойчивее. Жаднее.
Его руки скользнули по моей спине, прижимая к себе, и я, наконец, почувствовала тепло — не мнимое, не из вчерашних воспоминаний, а настоящее. Оно разливалось по груди, по животу, по кончикам пальцев, заставляя забыть о холоде.
Он целовал меня так, будто я была последним глотком воды в пустыне. С отчаянием, с мольбой, с надеждой.
Вода стекала по нашим лицам, смешивалась с нашим поцелуем, и я чувствовала ее вкус — солоноватый, горький, но такой... живой.
Где-то внутри меня то, что уже давно тонуло, внезапно выплыло на поверхность, вдохнув сил на новую попытку сопротивления. Жгучую и почти неосязаемую.
— Я ненавижу тебя, — прошептала я ему в губы.
— Я знаю, — ответил он. — Я тоже ненавижу тебя. Ненавижу за то, что ты сделала со мной. За то, что ускользаешь, как песок. За то, что ты лишь слабость в груди, а не трепет в сердце. Ты лишь мгновение, а не вечность.
— Заткнись, — я вцепилась в его мокрую рубашку. — Просто... заткнись и поцелуй меня снова. Пока этот дождь дал нам полную свободу в действии, дал нам возможность ошибиться и не быть пойманными.
Сглотнув, я поняла, что только что сказала, что сделала. Но мне было плевать. Сейчас, было плевать.
Я запрокинула голову, позволяя ему целовать себя ниже, туда, где начиналась ключица, и вдруг осознала: он не просто прижимает меня к стволу. Он не дает мне упасть. Ноги давно не держали — не от страха, от этого сумасшедшего тепла, которое разливалось по животу, по кончикам пальцев, заставляя забыть о холоде.
— Ты дрожишь, — сказал он глухо.
— Это не от холода.
Я поймала его губы снова — на этот раз медленнее, впуская язык, позволяя этому поцелую стать не битвой, а чем-то хуже: сдачей. Он замер на секунду, удивленный, а потом зарычал мне в рот — глухо, отчаянно — и его рука с ее затылка скользнула вниз, по позвоночнику, сминая мокрую ткань платья, притягивая бедра к себе.
Яблоня вздрогнула: крупная капля свалилась с ветки прямо на наши сплетенные руки, но никто из нас этого не заметил.
— Если кто-то выйдет, — прошептала я ему на ухо, кусая мочку, — ты будешь мертв. Я сама тебя убью. Обещаю. И ты поймешь, что дни, которые я посвятила рукопашному бою, не были пустым звуком.
— Обещаешь? — он усмехнулся, не останавливаясь, и его пальцы на ее пояснице сжались сильнее, оставляя следы.
Дождь усилился. Или нет — это просто кровь стучала в висках так громко, что дождя уже не было слышно. Только наше дыхание. Только шепот проклятий, которые звучали ласковее любых признаний.
Я вцепилась ему в волосы, потянула назад, заставляя посмотреть себе в глаза — в темноте сада они горели по-звериному.
— Ты моя ошибка, — сказала я, почти задыхаясь.
— Твоя лучшая ошибка, — ответил он и поцеловал меня так, будто хотел оставить синяк не на коже — на самой памяти.
Дождь шумел где-то над нами. Звезды прятались за тучами. Весь мир сузился до одной точки — его рук, его губ, его дыхания, смешанного с моим.
И в этот момент я перестала бояться.
Перестала чувствовать боль прошлого.
Остались только мы. Двое сломанных людей. Одна общая ошибка.
И, может быть, единственный шанс начать сначала.