глава 14
Я проснулась в холодном поту.
Тело содрогнулось в приступе очередного жжения почти заживших ран и ссадин. Я тихо зашипела, вертясь на кровати.
Голова предательски раскалывалась, чуть кружась. Действие наркотиков постепенно выветривалось, и хочу отметить, не самым лучшим способом.
Во рту появилось мерзкое металлическое послевкусие, которое все больше разливалось во рту. Словно я прикусила себе язык пока спала.
Мы не виделись с Грегори после того случая уже три дня и признаться честно, я была безумно рада. Мне не приходилось видеть его самодовольную улыбку, находиться рядом и не ощущать себя так, словно что-то происходит.
Что-то такое, что я не могу понять до конца и прекратить это.
Он определенно больной псих и ему следует лечиться. Но стоит лишь мне попробовать понять свои чувства к нему и разобраться во всем, по телу пробегает легкий импульс тока.
Мой отец почти всю мою подростковую жизнь навязывал мужчин, стараясь оправдать этим его утерянную заботу и внимание в детстве, когда я мечтала лишь о том, чтобы мы были как обычная семья, а не чужие люди, находяшиеся в одном доме, будто на нас направили дуло пистолета.
4,5 года назад. Золотая клетка.
До исполнения моей мечты оставалось буквально несколько месяцев, которые тянулись, точно резина.
Мне не терпелось скорее поступить в универ мечты на юридический факультет, связав свою жизнь с тайнами и расследованиями. Хотелось добиваться высот в этом мире, идти вверх по лестнице и помогать людям, восстанавливая хоть какую-то справедливость в этом мире.
Но больше всего мне хотелось быть похожим на дядю. Он был сильным человеком, оставив несбыточные мечты в мире фантазий и сказок, перешагнув черту собственных сомнений и вступив в мир борьбы и растоптанных мечтаний.
Он стал одним из лучших в своем деле, пожертвовав почти всем. Но он остался на плаву, вытер слезы, обжигающие тело и душу. Он поднялся, простроив себе дорогу в будущее, где больше нет пустых намерений и детских фантазий на волшебный мир.
Я спускалась по лестнице, ощущая дивные ароматы еды, приготовленной Леонидом. Отец нанял его к нам поваром, когда мне было десять лет, чтобы не тратить время на завтраки, пока я хожу в школу. Доставки по его мнению — дешевая еда для бедняков, которые травят себя этой дрянью.
С тех пор мне начало казаться, что Леонид понимал меня гораздо лучше папы, я считала его своим близким другом в этом доме, полного лжи и боли.
Отец, как обычно, был слишком занят, чтобы присоединиться к завтраку. Вечные телефонные звонки и встречи с его «друзьями». Он был слишком занят бизнесом и деньгами, чтобы уделить хоть часть времени на нашу... семью?
Нет.
У нас не было семьи, у нас была лишь одна крыша на всех и общие стены, объединяющие нас в что-то на подобии ячейки общества.
Мы давно стали чужими друг другу, когда мама ушла из нашей жизни, вечеркнув не только меня, но и отца. Я не знала, где она сейчас и как. Жива ли она вообще?
Иногда по вечерам я разглядывала необычный узор своего шрама на сердце, прокручивая в голове все сказанные ею слова в тот день, вспоминала ее глаза, смотрящие на меня не с материнской любовью, а с животным желанием вонзить нож настолько глубоко, чтобы ощутить им мою мягкую плоть.
Я вспоминала, какие ощущения я испытывала внутри, когда холодная сталь кухонного ножа гладко скользила по моей детской коже.
От этого становилось еще больнее и шрам словно превращался в свежую рану, заставляя кривиться от боли.
Но иногда я закрывалась в комнате своей ванной и тихо плакала, глотая стекающие слезы. Плакала и ненавидела себя за то, что я скучала по ней. Скучала по монстру, убившего во мне ребенка.
Я любила ее также, как и ненавидела и от этого было очень горько на душе, которую она растоптала.
Тело пробивала дрожь и я тихо всхлипывала, теснясь на холодном мраморном полу.
Иронично.
Пол казался мне холодным всегда, когда я плакала. Настолько холодным, что пробирало до костей.
Иногда мне хотелось просто исчезнуть, исчезнуть и перестать существовать в одном мире с жестокостью, убийствами, несправедливостью и ложью.
Казалось, что я имею полное право ненавидеть ее и забыть о ней, как она забывала обо мне и мечтала о том, чтобы я умерла, забрав с собой все ее страдания и муки.
Возможно, я действительно имела право вычеркнуть ее из своей жизни и убеждать себя в том, что она сломала во мне все, превратив меня в снежную королеву, убив маленькую добрую фею. И я верила в это.
Я верила в то, что моя мать была монстром, что она никогда и не была моей мамой, но я также хотела верить в то, что я не превращаюсь в чудовище, улыбаясь, когда думаю о том, что сейчас ей может быть также больно, как мне. Что ей тоже сейчас ножом вырезают узоры на теле, улыбаясь так, словно они смотрят на любимого ребенка, а не на кровь, льющуюся из глубоких порезов, оставленные холодным лезвием.
Пытаясь доказать самой себе, что я не чудовище, я снова и снова прячу свои шрамы, пытаясь не смотреть на них, пытаюсь не видеть в этих линиях кровь, капавшая мелкими каплями на холодный пол, пытаюсь не слышать хруст ломающегося маленького мира внутри, вспоминая о всем, что произошло тогда.
Снова жмурюсь, в попытках забыться и убежать от себя и от прошлого, тянущегося за мной мрачной тенью.
Снова одергиваю край футболки и трясу головой, чтобы выкинуть всю дурь и страх. Страх того, что я боюсь не ее, не боли, не крови, я боюсь себя.
Боюсь стать ею.
Поэтому в пятнадцать лет я стала заниматься искусством рукопашного боя, оставляя там свое прошлое, свою боль и обиду. Теперь кухонный нож напоминал мне не о детской боли на кухонном полу, а о скрежете металла об дерево.
Отец был против всего этого, считая мои увлечения чем-то несуразным и неподобающим, даже не подозревая, что за ними скрываются все мои шрамы и боль, оставленные этим домом и людьми, живущими в нем.
Я не хочу сойти с ума от любви к мужчине настолько, чтобы ненавидеть собственного ребенка и жить с желанием убить его всю его жизнь.
Боюсь потерять себя, разрушив все, о чем я могла бы мечтать и будущее, в которое меня научила верить бабушка и дядя.
Мне не хотелось потерять ее веру, в то, что однажды я обрету настоящую семью. Свою семью.
Что когда-то я встречу человека, который покажет мне, насколько прекрасно ночное небо, насколько приятны прохладные капли дождя. И он подарит мне не просто яркий и волшебный мир из моих мечтаний, он подарит мне наш с ним маленький мир.
И не важно, будет он сильный и храбрый, или нежный и красивый.
Главное, что он будет.
— Валери, ты не забыла, что сегодня мы едем на ужин к моему партнеру по бизнесу?
— Лучше бы забыла, — съязвила я.
— Ты же понимаешь, как это важно для нашей семьи, Валери?
— Семьи? Для нашей семьи? О нет. У нас никогда не было и нет семьи, отец. Это важно лишь для тебя.
— Валери.
— Что, хочешь снова начать доказывать мне, что ты бедный занятой человек, который жертвует почти всем ради того, чего нет? — я смотрела на него с обидой и легкой ненавистью. — Не так ли, отец?
— В первую очередь, я стараюсь ради тебя, Валери. Стараюсь ради того, чтобы ты не тратила свою жизнь на попытку подобрать удобное место в ней, где тебе будет хорошо и ты не будешь нуждаться ни в чем. Стараюсь ради того, чтобы у тебя было будущее.
— Нет. Ты стараешься ради того, чтобы у нас были деньги и статус, потому что все в этом мире измеряется ими. Любовь, положение, власть и даже справедливость.
Обида подступила к горлу.
— Стараешься ради того, чтобы я стала такой же, как ты? Чтобы моя жизнь была такой, какая сейчас у тебя? — он молчал. Снова молчал и ничего не говорил. — А меня ты спросил? Хочу ли я этого. Нужны ли мне деньги, или мне нужен был отец. К сожалению, отец, мне уже ничего не нужно. Уже слишком поздно, чтобы задавать эти вопросы и расставлять приоритеты, о которых ты сейчас говоришь.
Я вынырнула из-за стола, рванув прочь.
Щеки пылали, а обида тихо разливалась по телу.
Ему было все-равно. Как всегда. Он думал лишь о себе и том, как сделать так, чтобы хорошо было ему. Нагло говорил о семье, которой у нас не было. Никогда.
Он даже понятия не имел, что это такое. И я тоже.
Вечером все утихли, словно утром ничего и не было.
Никакого очередного скандала и вранья. Просто пустота и ничего большего.
Будто мы смело вычеркнули это из нашей памяти, просто стерев это, как и всегда. Ему было все-равно, поэтому он никогда не продолжал эти разговоры, молча поедая завтрак, внимательно выслушивая каждое мое слово и возможный крик.
А я убегала в свою комнату или уезжала на ночевки к Бриттани, снова рассказывая об очередной нашей ссоре.
Я тихо сидела у себя в комнате, подбирая наряд на этот вечер: что-то сдержанное, легкое, но при этом удобное и красивое.
Утюжок уже докручивал последний локон шоколадных волос, которые пахли кофе и цветочными нотками, создавая образ строгости и недоступности, при этом вмешали в себя нежность и изящность.
— И что мне одеть? — задалась я вопросом, заканчивая с волосами, разглядывая свое отражение в зеркале. Сломленное и разбитое на миллионы кусочков, но при этом — еще собранное в единую картинку красивой девушки.
Я стояла перед распахнутым шкафом, чувствуя себя актрисой, которой насильно всучили билет на ненавистную роль. Шторы в спальне были задернуты, скрывая вечерний Сиэтл, но я все равно видела его отсветы — неоновая суета, которая сейчас казалась мне издевательски свободной. В то время как весь город делал то, что хотел, я заканчивала приготовления к повинности.
Это слово вертелось на языке, отравляя вкус духов, которые я только что нанесла на запястья. Повинность. Иного определения этому вечеру я подобрать не могла.
Мой взгляд упал на телефон, лежащий на туалетном столике. Три пропущенных от отца. Он всегда так делал.
После наших с ним ссор, он не заходил ко мне, не разговаривал лично, лишь звонил, а после оставлял короткие и пустые сообщения
«Валери, это важно для сделки. Лиам будет разочарован, если ты не приедешь», — гласило последнее сообщение.
Лиам. Лиам Кроуфорд. Партнер по бизнесу отца, человек, чья фотография в «Forbes» была такой же идеальной, как и его костюмы. Лиам Кроуфорд был сама безупречность. Именно эта безупречность и вызывала во мне животное отторжение.
Насколько мне было известно, у него также был сын. Небось такой же напыщенный индюк, как и сам мистер Кроуфорд.
Я перевела взгляд обратно в шкаф. Платья висели ровными рядами: строгие, вечерние, коктейльные. Каждое из них было куплено с оглядкой на статус, который я ненавидела поддерживать. «Дочь Роберта Вилар» — это не просто строчка в паспорте, это должность. С определенными обязанностями. Например, надевать нужное платье и изображать радушие за ужином, от которого у меня сводило скулы от скуки еще до того, как подавали первое блюдо.
Поддерживать статус дочери богатого бизнесмена и криво улыбаться людям, выдавая нас за счастливую семью, в которой царит любовь и понимание, а не вечные разногласия и тихие обиды. И я ненавидела это.
Ненавидела лгать и притворяться тем, кем я не являлась на самом деле, лишь бы не разрушить его идеальную картинку.
Я выбрала темно-синее. Не черное — черное было бы слишком очевидным трауром по моей свободе. И не красное, чтобы не давать этим мажорам лишних поводов для их самоуверенных взглядов. Темно-синее, с длинными рукавами и скромным вырезом. Деловой шик. Доспех. Надевая его, я чувствовала, как тонкая ткань превращается в броню. Серьги выбрала короткие, чтобы не звенели, когда я буду сжимать челюсть.
Распустив волосы, поправив кудри, я последний раз взглянула в зеркало:
— Ты горяча, Валери. — сказала я сама себе, поправляя свои локоны.Макияж получился безупречным, но сдержанным. Мои глаза смотрели из зеркала с вызовом. Я смотрела на себя и не узнавала. Валери, которая любила джинсы и кофе в маленьких кафе, исчезла. Передо мной стояла Валери Вилар, представитель семейного интереса.
Ровно в семь раздался звук приходящего уведомления. Я вздрогнула и взглянула на телефон — отец снова прислал сообщение: «За тобой заедет водитель. Будь милой».Будь милой. Эти два слова были его мантрой на протяжении всей моей жизни. «Будь милой с судьей, Валери». «Будь милой с инвесторами». А теперь — «будь милой с Кроуфордами». Как будто моя милота была разменной монетой в его большой игре.
Выглянув в окно я увидела черный mercedes maybach s680, возле которого уже стоял водитель. Отец, скорее всего, уже был на месте и решил подослать мне водителя.
Как мило.
Я схватила свою кофту, спешно накидывая ее на плечи. Беру телефон и закидываю тот в сумочку, вместе с ним в ней оказываются ключи, карты, небольшой флакончик моих духов и пару пластин таблеток.
Все самое необходимое на сегодняшний вечер.
Не хватало лишь Варуби на случай, если меня стошнит от всей это напыщенной обстановки денег, бизнеса и мажоров в окружении.
Натянув на ноги удобные туфли, я аккуратно поправила платье и вышла к машине, где меня уже ждал водитель, сложив руки в замок перед собой.
— Добрый вечер, Мисс Вилар, вы готовы? Ваш отец просил передать, что он отправится на ужин прямиком из офиса, не заезжая домой.
— Ничего удивительного, поехали, — выдавила я, усаживаясь на заднее сидении автомобиля.
Водитель вежливо прикрыл за мной дверь, садясь за роль дорогой машины, аккуратно проворачивая ключи.
За окном мельками черные размытые силуэты деревьев. Я скучающе смотрела в окно, подпирая голову рукой.
Ночной город подкупал своей суетой и оживленностью. Хотелось сейчас оказаться где-то на природе, лежать на мягкой траве и глотать прохладный ночной воздух, наполняя им легкие.
Поездка была недолгой, всего лишь полчаса и мы уже были возле дома Кроуфордов.
Ничего удивительного, обычная золотая клетка для мажоров и богатеньких сынков. Тошно.
Я замерла перед входом, разглядывая поместье, напоминающее мне башню заточения. Холодок пробежался по чуть оголенной спине, пробивая до костей.
Дом Кроуфордов встретил меня тишиной. Не той уютной, домашней тишиной, когда в углу потрескивает камин и пахнет яблочным пирогом. Нет. Это была тишина музея — выверенная, стерильная, с привкусом денег, которые здесь, кажется, вдыхали вместо воздуха.
Сжав руки в кулаки я продвинулась вперед, надавливая на кнопну звонка. Внутри здания раздался глухое эхо звонка.
Строгое и утонченное.
Дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял Лиам Кроуфорд.
Вживую он производил то же гнетущее впечатление безупречности, что и на фотографиях. Высокий, поджарый, с идеально зачесанными назад темными волосами, в костюме, который стоил больше, чем мой мотоцикл. От него пахло дорогим одеколоном и властью — тем специфическим запахом, который появляется у людей, привыкших, чтобы им подчинялись.
Взгляд Кроуфорда упал на меня.
— Валери, — его голос был низким, с легкой хрипотцой. Он не спросил, как дела, не сделал попытки к светской беседе. Просто произнес мое имя, как констатацию факта. — Рад, что ты согласилась приехать.
Согласилась. Забавный выбор слов для ситуации, в которой мне не оставили выбора.
— Лиам. — Я кивнула, отдавая дань уважения хозяину. — Рада знакомству.
Это была еще одна маленькая ложь, на которую меня вынудили. Я была ровно так же «рада», как герои ужастиков, которым отрубают конечности, а после убивают.
Лиам пригласил меня жестом войти, и я переступила порог гостиной, чувствуя, как тяжелая люстра давит на плечи своей показной роскошью.
Внутри было еще хуже.
Огромное помещение, разделенное на зоны дорогой мебелью, напоминало кадр из фильма про успешных людей, который снимал режиссер, ни разу не видевший настоящего уюта. Бар из темного дерева, кожаные кресла, хрусталь в шкафах — всё кричало о статусе и молчало о жизни.
— Проходи, чувствуй себя как дома, — произнес Лиам, но я знала, что это лишь фигура речи. В этом доме никто не чувствовал себя как дома. Даже те, кто здесь жил.
Я заняла место на краю дивана, сложив руки на коленях, и принялась изучать интерьер, чтобы не смотреть на отца, который уже что-то обсуждал с Кроуфордом вполголоса. Цифры, доли, обязательства — слова, от которых у меня начинало ныть в висках.
— Выпьешь что-нибудь? — Лиам обратился ко мне, и в его голосе прозвучала нотка гостеприимства, которая не дотягивала до искренности.
— Воду, пожалуйста, — ответила я, хотя на самом деле хотела чего-нибудь крепче. Гораздо крепче.
Он кивнул, и через секунду передо мной уже стоял стакан с идеально прозрачной жидкостью. Всё идеально. Всё выверено. Меня тошнило от этой идеальности.
— Роберт много о тебе рассказывал, — Лиам опустился в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Жест уверенного в себе человека. — Говорит, ты хочешь поступить на юридический факультет?
— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хочу связать свою жизнь с тайнами и расследованиями.
— Мечты — это прекрасно, — Кроуфорд улыбнулся, но улыбка не задела его глаз. — В нашем бизнесе им почти нет мест.
В вашем бизнесе, мистер Кроуфорд, места есть лишь для денег и грязи, — подумала я, но вслух, разумеется, ничего не сказала.
Лиам Кроуфорд поднялся из кресла, и я сразу узнала в нем ту породу людей, которые никогда никуда не спешат, потому что весь мир и так вращается вокруг их расписания. Высокий, с идеальной осанкой, в безупречно сшитом костюме. Он напоминал отца, только более хищный, с едва заметной усмешкой, застывшей в уголках губ. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял парень примерно моего возраста. Кевин.
Мажор, как и его отец. Это читалось во всем: в расслабленной позе, в дорогом, но вызывающе расстегнутом вороте рубашки, во взгляде, который он сразу же, не скрывая, прицепил к моей фигуре. Ничего особенного. Красивый, наверное, для кого-то. Но за его внешностью лощеного мальчика из частной школы я не чувствовала ни ума, ни глубины. Обычная пустышка. Таких отец пытался подсунуть мне в последние года два с завидным постоянством.
Мы прошли в столовую.
Длинный стол из темного дерева напоминал алтарь. Нас рассадили: отец и Кроуфорд во главе, я — напротив Кевина.
Свет свечей мерцал на идеально начищенных приборах. Официант разлил вино. Красное, густое, пахнущее деньгами.
Разговор сразу пошел по проторенному пути.
— Мы обсуждали логистику поставок, — начал Лиам, обращаясь к отцу, и они тут же ушли в свои дебри цифр, фьючерсов, рисков. Для них это была родная стихия. Я же чувствовала себя чужой на этом празднике жизни.
Кевин молчал, лениво вращая бокал в руке. Я чувствовала его взгляд на своих ключицах, на линии декольте, и это вызывало во мне не смущение, а глухое, животное отвращение.
Мне хотелось встать и уйти.
Прямо сейчас, не говоря ни слова.
— А ты, Валери? — вдруг обратился ко мне Лиам, словно вспомнив о моем существовании. Он выдержал паузу, давая мне понять, что это лишь дань вежливости. — Роберт говорил, что ты занимаешься единоборством и изучаешь искусство метания.
Я почувствовала, как отец напрягся. Он терпеть не мог, когда при партнерах поднимали тему моей «несерьезной» страсти.
Для него мои увлечения были слишком неподобающими, что несоответствовало статусу его дочери. Валери Вилар и рукопашный бой, а вдобавок метение ножей.
— Верно. — Я подняла глаза на Кроуфорда, вложив в свой взгляд больше вызова, чем следовало. — В нашем мире это достаточно неплохой навык для девушек.
— Это прекрасно, Валери, что ты увлекаешься таким достаточно неженским хобби.
— А Кевин, — отец поспешил сменить опасную тему, переводя взгляд на сына партнера, — я слышал, ты планируешь поступать в университет? Бизнес-школа?
Кевин наконец соизволил оторваться от изучения моего выреза и пожал плечами с видом человека, которого сама мысль об учебе утомляет.
— Скорее, папин вклад в будущее, — усмехнулся он. Голос у него был низкий, с хрипотцой. — Я больше по практике, чем по теории. В конце концов, управлять активами можно научиться только изнутри, верно?
Он бросил быстрый взгляд на отца, ища одобрения. Лиам едва заметно кивнул. Меня затошнило. Эта показная уверенность, эта игра во взрослых мужчин, которые решают судьбы, сидя за бокалом вина. Кевин был копией отца, только без его выдержки. Более грубый, нетерпеливый.
Разговор снова вернулся к контракту. Я смотрела, как отец и Кроуфорд обмениваются цифрами, как они ставят свои подписи на документе, который принес личный помощник Кроуфорда. Они обменялись рукопожатием, и я увидела, как в глазах отца вспыхнул нездоровый, лихорадочный блеск.
Он сделал это.
Он получил то, за чем пришел. И теперь наступило время расплаты по негласной части сделки.
— Молодым людям, наверное, скучно слушать наши скучные разговоры, — непринужденно заметил Лиам, откидываясь на спинку стула. — Кевин, почему бы тебе не показать Валери оранжерею? Я вложил туда душу, там сейчас цветут очень редкие экземпляры.
Это не было предложением. Это было указанием.
Я бросила быстрый взгляд на отца, надеясь найти в его глазах поддержку, причину остаться. Но отец, только что подписавший контракт своей мечты, смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знала: «Не подведи. Будь паинькой. Сделай так, как нужно нам, а не тебе».
В его взгляде читалась та же самая продажность, которую я только что наблюдала, когда он ставил свою подпись под финансовыми обязательствами. Он пытался подсунуть меня этому самодовольному парню с пустыми глазами, как делал это уже не раз. Но раньше это были скучные ужины в ресторанах, которые заканчивались тем, что я находила способ ускользнуть. Сейчас я была заперта в чужом доме, а «свидание» было частью сделки.
— С удовольствием, — выдавила я, чувствуя, как деревянная улыбка приклеилась к моему лицу.
Мы вышли из столовой.
Коридор был длинный и полутемный, освещенный лишь редкими бра. Каблуки моих туфель гулко стучали по мрамору.
Кевин шел рядом, слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма — резкий, доминантный, и перебивающий его запах алкоголя.
— Не переживай, — сказал он, когда мы завернули за угол, в более узкую галерею, ведущую, видимо, к зимнему саду. — Я тоже терпеть не могу эти ужины. Все эти разговоры о фьючерсах... у меня начинается мигрень.
Я не ответила. Мне не хотелось с ним разговаривать. Я искала глазами камеры, окна, запасной выход.
— Ты удивительно молчалива, — его голос изменился, потерял напускную ленцу. В нем появилось что-то хищное. — Роберт говорил, что у тебя... сложный характер.
— Мой отец много чего говорит, — сухо ответила я, ускоряя шаг.
Мы дошли до массивной двери из тонированного стекла, за которой угадывалась зелень. Кевин толкнул дверь, пропуская меня вперед, и я шагнула в оранжерею.
Здесь было душно и влажно, пахло землей и чем-то сладким, приторным. Тропические растения тянули свои листья к стеклянной крыше, где мерцали звезды.
Я сделала несколько шагов по каменной дорожке, стараясь держаться от Кевина на расстоянии. Он же, наоборот, приближался, и я спиной чувствовала его присутствие.
— Красиво, — сказала я, чтобы нарушить гнетущую тишину.
— Красиво, — согласился он, но я поняла, что он смотрит не на цветы. — Знаешь, Валери, я сразу тебя заметил. Ты не похожа на тех кукол, которых обычно приводят на такие ужины. В тебе есть... стержень.
Он остановился напротив меня, загораживая проход между высокими кадками с пальмами.
— Это комплимент? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри все сжалось в ледяной ком.
— Это констатация факта, — он сделал шаг вперед. — Мне нравятся девушки со стержнем. Их интереснее ломать.
Последние слова он произнес почти игриво, но в них не было ни капли игры. Меня накрыло волной липкого, животного ужаса. Я попятилась, но уперлась спиной в холодную стеклянную стену.
Его пальцы, горячие и влажные, впились в мои плечи, оставляя на коже красные следы. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, превратившись в жалкий хрип. Он был сильнее, намного сильнее, чем казался в своём идеально скроенном костюме. Запах его парфюма, который раньше казался просто резким, теперь вызывал тошноту, смешиваясь с кислым запахом спиртного.
— Пусти меня! — прошипела я, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась. Он вжал меня в стекло так сильно, что я почувствовала холод через тонкую ткань платья.
— Не ломайся сразу, — его дыхание обожгло мне шею. — Так даже интереснее. Твой папаша будет рад. Мы же теперь одна семья.
Слово «семья» прозвучало как самое грязное ругательство. Я представила лицо отца, его довольную улыбку во время ужина, когда он обсуждал с отцом Кевина «перспективы». Для них это был всего лишь очередной выгодный контракт.
А я — актив. Товар.
Он наклонился ко мне еще ближе, сверкнув своими хищными глазами, пожирая взглядом вырез на моей груди.
Мерзко.
Больно.
Противно.
— Такие как ты рождаются лишь для мужчин, чтобы быть их удовольствием. Быть для них раритетом.
Его язык прошелся по моей шее оставляя омерзительный мокрый след. Я скривилась.
— Расслабься, малышка, я обещаю, тебе понравится.
Он запустил руку под ткань моего платья, скользя вверх по оголенной ноге, чуть сжимая ее своими пальцами.
Паника придала мне сил. Я резко вскинула колено вверх, метя в самое уязвимое место. Удар получился смазанным, но достаточным. Кевин охнул и ослабил хватку, согнувшись пополам. В его глазах на секунду мелькнуло не удивление, а дикая, звериная ярость.
— Сука! Тупая дрянь, ты должна была радоваться, что я тебя вообще захотел! — прорычал он, выпрямляясь.
Этого мгновения мне хватило. Я проскользнула под его рукой, царапая кожу о пуговицы его пиджака, и бросилась прочь по узкой дорожке. Мои каблуки цеплялись за корни, я спотыкалась о камни, но не останавливалась. Позади слышался тяжёлый топот и ругань.
Я вылетела из оранжереи обратно в галерею. Дверь из тонированного стекла захлопнулась за мной с глухим стуком. Я побежала к главному холлу, к свету, к людям, которых там не было. Дом был огромным, пустым и враждебным лабиринтом.
Я свернула не туда и оказалась в служебном коридоре — тёмном, с голыми стенами и запахом моющих средств. Здесь не было ковров, мои шаги эхом разносились по коридору, выдавая меня.
Я толкнула какую-то дверь и оказалась на чёрной лестнице. Железные перила обожгли ладонь холодом. Я побежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки, рискуя сломать шею. Каблук сломался с громким треском, но я даже не почувствовала боли. Я сбросила туфли и побежала босиком, чувствуя холод бетона.
Выскочив через неприметную дверь для прислуги, я оказалась на заднем дворе. Здесь был бассейн, сейчас тёмный и неподвижный, как могильная плита. Я бросилась к высокой живой изгороди, продираясь сквозь колючие ветки, раздирая платье и кожу.
Я вырвалась на улицу и побежала по гравийной дорожке к воротам. Босые ноги горели от порезов и холода. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Но где-то глубоко, под слоем ужаса и обиды, вспыхнуло другое чувство.
Ярость.
Ярость на отца, который не видел во мне дочь. Он видел во мне лишь неисправленную игрушку, которая не соответствовала его миру и выбивалась из красивой грязной жизни, полной денег и предательства с каждой стороны.
Ярость на себя за то, что позволила завести себя в эту ловушку.
Наконец, ворота. Тяжёлые, кованые. Запертые. Я вцепилась в холодные прутья, тряся их изо всех сил. Заперто. Дом был тюрьмой.
Я оглянулась. В окнах первого этажа зажёгся свет. Он искал меня.
Слёзы хлынули сами собой — горячие, обжигающие щёки дорожки на ледяной коже. Они смешивались с грязью и кровью из царапин на ногах. Я сползла на землю у ворот, обхватив себя руками за плечи.
Боль была везде: в разбитых коленях, в саднящих плечах, в душе. Но эта душевная боль была сильнее любой физической пытки. Отец предал меня. Он не просто не защитил — он сам толкнул меня в пасть этому чудовищу ради своей чёртовой сделки.
«Любовь — это боль», — стучало у меня в висках голосом матери. «Я ненавижу тебя за то, что ты была помехой между нами»
Я вспомнила её безумные глаза той ночью. Вспомнила нож в её руке и свой собственный крик. Она тоже когда-то любила отца. И эта любовь чуть не стоила мне жизни. Она превратила её в монстра.
А теперь я здесь одна, униженная и сломленная из-за этой же проклятой иллюзии под названием «любовь». Я ненавидела себя за слабость. За то, что позволила этому случиться. За то, что часть меня всё ещё надеялась на чудо.
Я сидела на холодной земле за воротами чужого дома и плакала навзрыд, чувствуя себя грязной и пустой оболочкой от той Валери Вилар, которой я была час назад. И я поклялась себе: я никогда не стану такой, как она. Я никогда больше не позволю любви причинить мне боль.
Я вытерла соленые слезы со своих щек, брезгуя от собственного ощущения слабости.
Мои дрожащиие пальцы коснулись места, где пылали отголоски прошлого, моя боль и напоминание о том, что та маленькая девочка выжила.
Выжила и сделает это снова.
Наше время.
Как обычно, отца за завтраком не было. Как и намека на его присутствие в этом доме уже несколько дней.
Тишина стояла такая густая, что я слышала, как пылинки танцуют в полосе утреннего света, пробивающегося сквозь высокое окно. Стол был накрыт на одного.
Всегда на одного.
Белая скатерть, фарфоровая тарелка с золотым ободком, хрустальный стакан — всё чужое, музейное, словно я завтракала не в собственном доме, а в декорациях чужой идеальной жизни.
— Командировка? — спросила я у Леонида, отпивая небольшой глоток апельсинового сока.
Кислота обожгла горло, но не так сильно, как привычная горечь от его отсутствия.
Леонид стоял у плиты, задумчиво помешивая что-то в медной кастрюле. Его широкая спина в белом фартуке казалась единственной стабильной вещью в этом доме. Молчаливый, невозмутимый, с тяжелыми руками, которые умели не только резать овощи, но и, как мне казалось, держать весь этот хрупкий мир на своих плечах.
Он обернулся, вытирая руки о полотенце.
— Да, Валери. Роберт улетел в Милан в четверг вечером. Сказал, что переговоры с поставщиками затянутся как минимум до пятницы.
— В четверг, — эхом повторила я, вцепившись пальцами в край стола. — Сегодня понедельник. То есть он даже не счел нужным предупредить меня?
Я старалась, чтобы голос звучал ровно. Безразлично. Как будто мне всё равно. Но внутри, где-то под сердцем — там, где остался тот самый шрам, который мама вычертила кухонным ножом, — предательски заныло.
Он уехал, даже не попрощавшись.
Не постучал в мою комнату. Не оставил записки на тумбочке. Просто исчез, как исчезают второстепенные персонажи в дешевых романах, когда автору надоедает их прописывать.
Впрочем, как всегда.
Я уже взрослая девочка, чтобы меня кто-то о чем-то предупреждал. Могу и сама о себе позаботиться. Хотя, это я делаю на протяжении уже нескольких лет, забавно. Оказывается, я уже давно стала взрослой девочкой.
Леонид поставил передо мной тарелку с яичницей-глазуньей. Желтки смотрели на меня двумя наивными глазами, и мне вдруг захотелось раздавить их вилкой. Чтобы не смотрели.
Я не была одержимой фанаткой завтраков. Ела исключительно из-за стараний Леонида.
— Он просил передать, что очень занят, — мягко добавил Леонид, и в его голосе послышались нотки, которые я не могла выносить. Жалость. — И что скучает, но у него не хватает времени.
— Занят, не хватает времени, — я усмехнулась, и усмешка вышла горькой, как тот самый сок. — Он всегда занят. Это его любимое слово. У него не хватает времени ни на что, ни на меня, ни на этот дом, ни на... — я запнулась, почувствовав, как голос начинает ломаться. Сделала глубокий вдох, посчитала до трех. — Прости, Леонид. Это не твоя забота.
— Я просто повар, — кивнул он, отходя обратно к плите. — Но я вижу больше, чем вы думаете, Валери.
Я не ответила.
Вилка в моей руке дрожала, когда я отрезала кусочек белка. Еда не лезла в горло. Каждый комок приходилось проталкивать силой, словно я глотала не яичницу, а куски собственной обиды, перемешанной со злостью.
Отец обещал, что всё изменится. После больницы. После того, как мама ушла в тот день от нас навсегда и мы окончательно потеряли ее. Где она? Что она? Как она?
Никто не знал.
Отец пытался помочь мне пережить этот момент, пытался научиться быть отцом, а не Робертом Виларом — властным бизнесменом и состоятельным человеком с кучей связей и бизнес партнеров.
Полгода он старался.
Появлялся за столом во время завтрака и ужина. В обед он же запирался у себя в кабинете. Рассказывал про дядю, бабушку и маму. Говорил о том, как они познакомились и какая между ними была любовь, как горели его глаза и трепетало сердце.
Рассказывал про дедушку, который вечно пропадал на работе и почти забыл о сыновьях, клялся, что никогда не повторит его судьбу.
Люди клянутся так легко. Слова ничего не стоят. Слова — это воздух, который улетучивается быстрее, чем ты успеваешь закрыть рот.
А потом бизнес снова затянул его в свою воронку. Сначала командировки на пару дней. Потом на неделю. Потом он начал забывать звонить. А я... я перестала ждать. Я перестала нуждаться в отце в девять лет. Перестала быть маленькой девочкой и повзрослела.
— Он хотя бы звонил? — спросила я, не поднимая глаз от тарелки.
— Вчера вечером. Говорил с экономкой.
— С экономкой, — я отложила вилку. Аппетит пропал окончательно. — Но не со мной. Смешно получается.
— Валери, — Леонид подошел ближе, и я впервые заметила, какими усталыми были его глаза. Темные круги, морщинки в уголках. Он тоже не спал ночами? Или просто носил в себе чужую боль, как я? — Он справляется как может. Я не оправдываю его, но... он не умеет иначе.
— Никто не умеет, — тихо сказала я, вставая из-за стола. Салфетка упала на пол, но я не стала её поднимать. — Спасибо за завтрак, Леонид. Как всегда, безупречно.
— Вы почти ничего не съели.
— Я не голодна.
Это была ложь. Но я так часто врала о том, что чувствую, что правда уже не помещалась в моем рту.
Я поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться. Платье небесного цвета, которое я так любила в детстве, давно пылилось на дальней полке. Теперь я носила темное. Черные джинсы, свободный свитер цвета мокрого асфальта, тяжелые ботинки. Броня, за которой можно было спрятать все эти шрамы — не только под сердцем, но и те, что остались на душе.
В зеркале на меня смотрела девушка с ледяными глазами. Не теми, что горели надеждой когда-то.
Другими. Выжженными.
Снежная королева, — подумала я, проводя пальцем по отражению. — Ты этого хотела? Чтобы никто не мог причинить тебе боль?
Хотела скрыть за этим слоем льда свое прошлое, обиду и раны, оставленные близкими тебе людьми? Хотела спрятаться, чтобы никто не смог найти тебя и разглядеть те обломки твоих мечтаний?
Я не знала ответа.
Через час я уже стояла у ворот, дожидаясь Бриттани.
Холодный ветер трепал мои волосы, выбивая их из небрежного пучка. Небо над головой было серым, тяжелым, готовым разразиться то ли дождем, то ли чем-то похуже. Ноябрь в этом городе всегда был похож на предсмертную агонию осени.
— Валери! — знакомый голос разорвал тишину, и я обернулась.
Бриттани бежала ко мне, размахивая рукой. Ее русые волосы развевались за спиной, как знамя, а зеленые глаза — те самые, что напоминали мне лесную свободу — сияли даже в этом тусклом свете.
Она была живой. Настоящей. Не такой, как я.
— Где ты пропадала эти два дня? Я тебе звонила, а ты трубку не брала — спросила она, подбегая и сразу заключая меня в объятия. Крепкие, теплые, пахнущие корицей и еще чем-то домашним.
— Была занята, — ответила я, утыкаясь носом в её плечо. На секунду я позволила себе выдохнуть. Всего на секунду. — Опять разгребала старые архивы по делу. Не хотела отвлекаться. Прости, что не предупредила, Бри.Бриттани отстранилась, заглянула мне в глаза.
— И когда ты собираешься отдыхать уже? Подруга, это не дело.
— Без понятия, но столько дел, проблем и все это превращается в одну большую проблему, из которой становиться все труднее и труднее выбраться, Бро.
— Эй, — она взяла мое лицо в ладони. Ладони у нее были теплые, живые. — Ты себя так скоро в могилу загонишь, Валери. Возьми выходной и передохни. Кстати-и-и, — пропела она. — У Саймона намечается такая крутая вечеринка в клубе. С парами.
Она ехидно улыбнулась, легонько толкая меня локтем.— Брит, нет.
— Ну почему, дорогая? Тебе нужно отвлечься и я не вижу варианта лучше, чем Саймон.
— Бри, ты же знаешь, что я не люблю подобные мероприятия и мы договаривались, что больше моей ноги там не будет. Я хочу отдохнуть, а не нажить новых проблем. Извини.
Она не ответила. Просто вздохнула и взяла меня за руку.
— Пойдем. Опоздаем на первую пару, профессор Мартин снова устроит сцену. А я сегодня не в настроении слушать о том, как наше поколение ничего не ценит.
Я позволила увести себя.
В машине подруги пахло кожей и легкими нотками ее цитрусовых духов. Я сидела на пассажирском сиденье, слегка откинувшись назад и прижавшись виском к прохладному стеклу окна.
В салоне царит тот самый беспорядок, который бывает только у людей, живущих в ритме учёбы и работы: на заднем сиденье валяется стопка учебников, пара пустых бутылок из-под воды и забытый кем-то шарф. На приборной панели — россыпь стикеров с напоминаниями и цитатами, а между сиденьями втиснута моя термокружка, из которой доносится слабый аромат ванильного латте.
Бриттани уверенно держит руль одной рукой, другой листая плейлист в телефоне. Её пальцы с ярким маникюром быстро скользят по экрану, и вот уже из динамиков льётся знакомая мелодия — что-то лёгкое, ритмичное, под что хочется подпевать.
Я улыбаюсь, глядя, как она слегка покачивает головой в такт музыке, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь лобовое стекло, играют в её волосах, делая их почти золотыми.
Сквозь приоткрытое окно в салон врывается свежий утренний воздух, смешиваясь с запахом бензина и асфальта. Я чувствую, как ветерок касается моей щеки, и невольно закрываю глаза на секунду, наслаждаясь этим моментом.
На зеркале заднего вида болтается маленький плюшевый брелок — мой подарок Бриттани на ее восемнадцатилетие.
В салоне тихо звучит наш разговор: мы обсуждаем предстоящие пары, делимся последними новостями и смеёмся над какой-то ерундой. В такие моменты машина становится для меня чем-то вроде маленького островка спокойствия — местом, где можно быть собой, не думать о дедлайнах и просто наслаждаться дорогой и компанией лучшей подруги.
В голове все еще шумит обида и злость после завтрака. Мне уже давно было все-равно на то, что отец никогда не держал обещаний, лгал и навязывал мне свое мнение, но паршивое чувство внутри никуда не девалось.
Оно убивало меня и сжирало также, как чувство страха перед мамой, перед монстром в темноте, которую я боялась в детстве.
Я поправляю ремень безопасности и бросаю взгляд на Бриттани: она сосредоточена на дороге, но в её глазах пляшут искорки веселья. Я знаю, что этот короткий путь до университета — одна из самых приятных частей моего дня.
Но внутри меня, под слоем льда, что-то продолжало ныть.Не рана под сердцем — та давно затянулась, оставив лишь белесый шрам, похожий на тонкую улыбку.
Ныло что-то другое.
То, что умерло в тот день на кухне, когда мама смотрела на меня пустыми глазами и крутила нож в моей груди.
Надежда.
Я давно перестала ждать, что отец изменится. Что однажды утром я спущусь к завтраку и увижу его — сонного, небритого, с чашкой кофе в руках — и он просто скажет: «Привет, дочка. Как дела?».
Такие сказки заканчиваются в детстве. А моё детство закончилось, когда мне было семь. Острием кухонного ножа. На холодном линолеуме.
— Валери, ты меня слышишь? — голос Бриттани выдернул меня из мыслей.
— Что? Да. Прости. Задумалась.
— Я спросила, ты готова к экзамену по корпоративному праву?
Я усмехнулась.
— Конечно, как всегда, Брит.
Бриттани сжала мою руку сильнее. Она не понимала. Не могла понять. Но она была рядом. И иногда этого было достаточно.
— Могу я спросить, подруга? — тихо сказала Бриттани.
— О чем? — спросила я, чувствуя, как пальцы леденеют.
Я не хотела слышать вопрос, на который я не смогу ответить честно, я не хочу врать снова и снова, потому что я уже устала жить во лжи.
Мне хотелось доверять себе и Бриттани, хотелось открыть ей свою душу и не бояться показать все шрамы и боль, что я скрываю.
Но я также не хочу нагружать ее, не хочу, чтобы моя единственная подруга переживала за меня и чувствовала вину за то, что она не может помочь мне.
Никто не может.
— Грегори. Он... что у вас с ним, Валери?
— А что с ним? — удивилась я, искренне не понимая.
— Подруга, в последнее время вы проводите слишком много времени. Понимаю, что у вас общая цель и все такое, но... — Бриттани замялась, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы не задеть меня и не обидеть. — Будь пожалуйста осторожнее. Не хочу, чтобы все обернулось также, как с Блейком.
— Ох, Бриттани. Ничего между мной и этим идиотом нет и быть не может. Как ты вообще могла о таком подумать?
— Обычное любопытство и переживание.
— Он же самовлюбленный эгоист, так еще и больной на голову псис, — фыркнула я.
— Возможно ты права, но он ничего такой, заметь.
— Боже, Бриттани, меня начинает тошнить.
— Ладно, ладно. Молчу. Но обещай, что если что, ты мне обязательно расскажешь.
— Если ты намекаешь на то, что я когда-то смогу полюбить Фостера также, как Блейка, то забудь. Они как черное и белое, Бриттани. Они разные. И он не Блейк. Мое сердце никогда не будет биться для него, а глаза не будут сиять также ярко, как с Блейком. Бриттани, Блейк давал мне тепло и заботу, а Грегори вызывает во мне лишь ощущение скованности и боль старых ран. Я ненавижу его.
— Да, ты права. Он не Блейк, но это не значит, что он хуже, Валери. Просто будь аккуратна, я приму любой твой выбор.
Ее правая рука накрыла мою, чуть сжав ее.
Я почувствовала тепло, тепло и любовь, которую она испытывала ко мне, словно мы были родными сестрами. И я правда любила ее, как свою родную сестру, любила и защищала от всего, что могло бы ей навредить.
Тогда в больнице. Ее голос был единственным, что радовало меня в белоснежной палате, давящей на виски, сжимая их настолько сильно, что хотелось бежать прочь от самой себя.
Единственная девочка с глубокой ножевой раной, полученной в бытовых условиях, которая будила меня по утрам своим звонким голосом, рассказывая очередную историю из ее детства.
И в те моменты я внимательно слушала ее и местами завидовала. Ведь мне тоже хотелось бы поделиться чем-то таким же веселым и забавным, но я лишь тихо молчала, иногда улыбаясь.
Подруга свернула за угол, и солнце на мгновение пробилось сквозь тучи. Слепящий луч упал на мои руки, и я заметила, как мелко дрожат пальцы.
Не от холода.
От того, что я снова позволила себе почувствовать.
А чувствовать было опасно. Чувствовать значило сделать себя уязвимой. А уязвимость я обещала себе больше никогда не показывать.
— Знаешь, — сказала я, не глядя на подругу, — тогда в больнице, когда мы познакомились. Когда ты постоянно рассказывала мне истории из детства. На самом деле, я иногда завидовала тебе. Ведь я тоже хотела делиться чем-то таким. Но вместо этого я лишь молча пережевывала обиду на то, что мои мечты так нагло растоптали и выбросили, не дав им и малейшей надежды.
— Валери...
— Я не жалуюсь, — перебила я, и голос мой стал жестче, холоднее. — Сказок не существует. Принцессы не живут долго и счастливо. Они либо замерзают в своих замках, либо их убивают те, кто должен защищать.
Бриттани молчала.
А я смотрела в окно и считала деревья. Одно, два, три... пока слёзы не перестали душить меня изнутри.
Потому что плакать я тоже разучилась.
Тому, кто внутри превратился в лед, слезы не нужны.
Казалось, что жизнь после поступления в университет наладиться и я смогу забыть о своих проблемах, о своей боли и прошлом. Но я перестала верить в глупые и никчемные ожидания, которые лишь больше нас рушат.
Я верила только в то, что видела.
А видела я пустоту.
Ту самую, что смотрела на меня глазами матери семь лет назад.
Ту, что теперь поселилась в моей собственной груди.
Рев мотора разрезал утреннюю тишину, как хирургический скальпель. Ярко-алый, почти кровавый, «Феррари» Бриттани замер у ворот университета с той же грацией, с какой хищник застывает перед прыжком. Резко. Бескомпромиссно.
— Приехали, Вали, — хмыкнула Бриттани, даже не поворачивая головы. Её идеальный маникюр цвета запёкшейся вишни замер на руле. — Ты точно хорошо себя чувствуешь?
Я коснулась пальцами скулы. Корка на ссадине, заработанной на том проклятом заводе, всё ещё стягивала кожу, напоминая о каждом шаге по ржавому лабиринту. О каждом его слове. О том, как его руки держали меня над пропастью моего же падения.
— Вроде того, — мой голос прозвучал глухо. Врать Бриттани было тем ещё удовольствием. Она видела людей насквозь, словно рентген, упакованный в дизайнерское платье.
— Выглядит как «вроде того», после которого хочется сдохнуть, — резюмировала она, наконец-то выключая зажигание. Рев мотора захлебнулся, и в салоне повисла звенящая тишина. — Ладно, не хочешь — не говори. Но если что-то серьезное случится, обещай, что расскажешь без колебаний.
— Обещаю, — я дернула ручку двери, впуская в салон промозглый утренний воздух. Он пах прелой листвой и выхлопными газами. Запах жизни. Не ржавчины. Не пыли. Не страха.
Стоило моим кроссовкам коснуться асфальта, как боль в колене прострелила тупой иглой. Отголоски «шикарно» проведенных выходных. Бриттани шла рядом, цокая каблуками, источая аромат дорогих духов и уверенности.
Мы были словно две параллельные вселенные, по ошибке столкнувшиеся в одной точке пространства.
Аудитория встретила нас гулом голосов. Запах мела, старой бумаги и чьего-то слишком приторного парфюма ударил в нос, заставляя на секунду зажмуриться. Привычный хаос. Мой личный островок стабильности в море того безумия, в которое превратилась моя жизнь после появления Грегори.
Я скользнула на свое место — средний ряд у окна. Бриттани плюхнулась рядом, тут же достав телефон и принявшись что-то печатать с таким видом, будто решала судьбу мира.
— О, смотри-ка, наш Филя сегодня без кофе, — хмыкнула она, кивая на кафедру. — Ставлю сотку, что он проспал.
Филип, преподаватель, чьи лекции по философии были единственным, ради чего я вообще тащила себя в универ после бессонной ночи, действительно выглядел слегка помятым. Светлые волосы были взъерошены чуть больше обычного, а на переносице краснел след от очков.
— Доброе утро, — его голос, обычно бодрый, звучал с хрипотцой. — Сегодня говорим о взаимоотношении права и морали. И о том, как моральные нормы влияют на право и наоборот.
— О, это мы любим, — прошептала Брит, пододвигая ко мне листок. На нем корявым почерком было выведено: «Ты не передумала насчет моего предложения посетить Саймона? Возьмешь своего Грегори».
Я закатила глаза, выхватив у нее ручку.
«Он не мой».
Написала я, чувствуя, как буквы ложатся на бумагу с излишним нажимом. Словно я пыталась выдавить эту мысль из реальности.
«Ну-ну. А синяк у тебя на руке откуда?»
Я резко повернула голову, глядя на Бриттани. Та улыбалась самой невинной улыбкой, хлопая ресницами.
— Что? — прошептала она одними губами. — У тебя на запястье следы, Вали. Мне ли не знать, как выглядят следы от мужских пальцев.
Я перевела взгляд на свое запястье. Там, где Грегори схватил меня, не давая упасть, действительно распускался бледно-синий цветок. Его метка. Его гребаное клеймо на моей коже.
— Адвокат, который не замечает деталей, — подал голос Филип, и я вздрогнула, поняв, что он обращается ко мне, — плохой адвокат. Мисс Вилар, вы не могли бы привести пример из судебной практики, когда одна незамеченная деталь перевернула всё дело?
В аудитории повисла тишина. Взгляды одногруппников скрестились на мне, словно лучи прожекторов.
Я медленно выпрямилась. Боль в колене отозвалась тупым эхом.
— Дело «Штат против Миллера», — мой голос звучал ровно, как струна, натянутая до предела. — Обвинение строилось на отпечатках пальцев на орудии убийства. Защита провалила дело, потому что не заметила одну деталь: отпечатки были оставлены поверх... заводской смазки. А значит, нож взяли уже после того, как преступник был обезврежен. Миллер был оправдан посмертно. Через десять лет.
Филип одобрительно кивнул, и его глаза за стёклами очков блеснули интересом.
— Браво, мисс Вилар. Всегда ценил ваш... особый взгляд на детали. Садитесь.
Я опустилась на стул, чувствуя, как Бриттани легонько пихает меня локтем.
— Пять с плюсом, подруга. Но взгляд у тебя был такой, будто ты сейчас этим ножом кого-то прирежешь.
— Я просто устала, — соврала я.
Я врала.
Я не устала. Я была на взводе. Каждая клеточка моего тела, пережившая боль, холод и его прикосновения, вибрировала на частоте, которую никто вокруг не слышал.
Но что меня волновало гораздо сильнее, так это отрывок моей памяти, который стерлся, как простой карандаш с листа, почти бесследно, но хватало, чтобы не понимать общую картину происходящего.
Лекция Филипа превратилась в белый шум. Я смотрела на доску, но видела перед собой ржавые трубы, тусклый свет и серые глаза, в которых плескалась такая же ненависть и... что-то еще.Что-то, что не давало мне покоя с того момента, как мы очнулись на заводе, вдыхая его тяжелый, пресный воздух.
Что-то, что забрал у меня «лин» в ту ночь в баре, утопающий в неоновом свете.Когда пары наконец закончились, и гулкая волна студентов выплеснулась в коридоры, я намеренно задержалась, делая вид, что перекладываю тетради в сумке. Мне нужно было побыть одной. Хотя бы пять минут тишины, чтобы собрать себя по кускам.
— Ладно, Валери, я побежала, — Бриттани чмокнула воздух возле моей щеки, источая аромат цитруса. — Вечером жду тебя в клубе. И без отговорок! Мне нужно вытрясти из тебя всю правду о том, где ты пропадала.
Она исчезла так же стремительно, как и появилась. Оставив после себя лишь шлейф духов и ощущение, что я безнадежно погрязла в той лжи, которую сама же и создала.
Сколько бы я не отмахивалась от клуба и прочих развлечений, куда затягивала меня подруга, я всегда оказывалась там вместе с ней. Даже если до этого твердо отрицала эту идею, убеждая Бриттани в том, что это плохая идея.
Я вышла из аудитории последней. Коридор был почти пуст. Редкие студенты спешили к выходу, не глядя по сторонам. Мои шаги гулким эхом разносились под высокими сводами старого здания. Я шла к выходу, прокручивая в голове разговор с Бриттани, синяк на запястье, лекцию фили. Всё, что угодно, лишь бы не думать о происходящем за последнее время.
Резкий порыв ветра ударил в лицо, стоило мне выйти на крыльцо. Я поправила слегка взъерошенные волосы, спускаясь со ступенек универа.
— Валери.
Голос прозвучал неожиданно. Тихо, но вкрадчиво. Он не врывался в пространство, а словно просачивался сквозь него, обволакивая липкой паутиной.Я замерла.
У подножия лестницы, опираясь плечом на старую каменную вазу с пожухлыми цветами, стоял Киллиан. Его рыжие волосы трепал ветер, а бледное лицо казалось фарфоровой маской. На губах играла та самая странная, неопределенная улыбка, которая всегда вызывала у меня желание проверить, на месте ли моя душа.Он всегда появлялся так?
Без предупреждения. Без причины. Словно тень, которая существовала отдельно от своего хозяина.
— Киллиан, — я заставила свои ноги двигаться дальше, спускаясь по ступеням. — Ты пришел ко мне или к Ванессе?
Он отлепился от вазы и сделал шаг мне навстречу. Его движения были плавными, почти кошачьими. В серых, выцветших глазах мелькнул отблеск хмурого неба.
— К Ванессе? Нет, Валери, я пришел к тебе. Хотелось поговорить с тобой, если ты не против.
— У меня мало времени, прости, — отрезала я, пытаясь обойти его.
Он не сдвинулся с места. Просто стоял и смотрел на меня своим пронизывающим, лишенным эмоций взглядом. Смотрел так, словно видел все мои ссадины под слоем тонального крема.
— Ты плохо выглядишь, — заметил он. В его устах это звучало не как забота, а как констатация факта. — У тебя неприятности?
— С чего ты взял? — я скрестила руки на груди, выставляя невидимый щит.
Киллиан медленно поднял руку. Я невольно дернулась, но он всего лишь указал тонким, бледным пальцем на мое запястье. Туда, где под рукавом куртки прятался синяк от пальцев Грегори.
— Такие вещи не спрячешь от того, кто умеет видеть, — прошептал он. Его голос был похож на шелест сухой листвы по асфальту. — Это сделал тот ненормальный придурок из парка?
— Не твое дело, — огрызнулась я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Не от ветра. От его взгляда.
— Ты ошибаешься, Валери. Всё, что касается тебя, рано или поздно становится моим делом, — он наклонил голову набок, изучая меня, как энтомолог изучает редкое насекомое. — Ты вошла в очень опасную игру. Игру, правил которой не знаешь. Грегори. Лучше держись от него подальше.
Мое сердце пропустило удар.
— Откуда ты знаешь о Грегори? — мой голос упал до шепота.
Киллиан улыбнулся шире. Улыбка вышла пугающей. Слишком много зубов. Слишком мало тепла.
— Я знаю всё, Валери. Это мое проклятие. Или дар. Я еще не решил. Но одно я знаю точно.
Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами до неприличного минимума. Запах озона и чего-то холодного, словно зимний лес, ударил в нос.
— Он не тот, кем является на самом деле. Будь осторожна с ним, Валери. Или однажды ты поймешь, что твоя ненависть к нему — это единственное, что у тебя осталось.
Он отступил так же внезапно, как и приблизился. Ветер взметнул его светлые волосы, и на секунду его лицо показалось мне лицом призрака. Размытым. Нечетким. Ненастоящим.
— Увидимся, Вилар. И передавай привет Бриттани. Её новый парфюм — это нечто.Он развернулся и пошел прочь, засунув руки в карманы длинного черного пальто. Его силуэт быстро растворился в серой дымке начинающегося дождя.
Я стояла на ступенях, чувствуя, как холодные капли падают на лицо, смешиваясь с остатками тонального крема на ссадине. Его слова звенели в ушах громче, чем шум дождя.
«Твоя ненависть к нему — это единственное, что у тебя осталось».
Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. До отрезвляющей, ясной боли.
Он ошибался. У меня осталась не только ненависть. У меня осталась правда. Та правда, которую я вырву у Грегори, даже если для этого мне придется снова нырнуть в пучину боли и отчаяния.
Даже если эта правда убьет нас обоих.