Объятия тьмы

Мечта о семье и нормальном детстве всегда была моей самой заветной.

Иметь любящего отца, который готов защитить тебя в любой момент. Обнимет, когда тебе будет страшно и укроет пледом, поцеловав в лоб перед сном, чтобы твои сны были под защитой добрых фей.

Мне хотелось лишь счастья и немного магии, жить в сказочной стране, словно я принцесса, но я, твою мать, стала снежной королевой.

Каждая частичка меня покрыта льдом, затаившая свои тайны и боль, которая тщательно пытается всадить свои иглы еще глубже, выворачивая все внутренности.

Слезы давно застыли, пропитав сырую землю ее могилы, оставшись вместе с бабушкой где-то глубоко, предавшись матери природе.

Шрамы «любимого» детства печатью закреплены на моем теле, душе и сердце.

Они болят.

До сих пор.

Но именно они не дают прогнуться мне, забыв все, что успела отобрать у меня жизнь и что еще она может сделать.

Ты играешь с ней каждую секунду, борешься за гребаное выживание в ней, хотя внутри все кричит сдаться и проиграть. Наконец-то отпустить себя и перестать сражаться за боль, слезы и страх.

Моя мать была наверняка была приспешницей суровой реальности, была мои палачом и детским страхом. Монстром под кроватью, которого я боялась. Она была всем, что олицетворяло боль и слезы, растаптывая мечты и мою сказку.

Она не таила внутри любовь или сострадание, она взращивала ненависть и жестокость, тщательно пренебрегая светом.

Она жила в ночной тишине, выползая из своего царства, чтобы посеять ужас и разрушить все, что я пыталась построить, получая новые раны и ссадины в борьбе за свободу и любовь.

И в конце концов, она убила во мне что-то, что изменило меня и мою жизнь, оставив после себя лишь послевкусие обречения кровавых грез.

Жизнь никогда не будет сказкой, а я никогда не буду принцессой.

14 лет назад. Иллюзия, рассеянная лезвием.

Первые лучи солнца весело блеснули, щекоча мое лицо.

Я лениво потянулась, чуть привставая с кровати. Мягкая простынь нежно поглаживала кожу, оставляя приятные ощущения, словно я парила в облаках на крыльях как у настоящих фей.

Бабушка часто приходила к нам домой и читала мне сказки про волшебных животных, существ и прекрасных принцесс с добрым сердцем и душой.

У них всегда было много друзей, которые приходили на помощь. И мне тоже хотелось иметь столько прекрасных друзей, но моими единственными друзьями были две девочки из моего класса — Эли и Тесса.

Мы подружились еще в начала учебного года, когда сели рядом в нашем классе, примеряя места на ближайшие несколько лет обучения в младшей школе.

Я дорожила своими подругами, пусть мы и дружили не столько долгое время. Но этого мне хватило, чтобы почувствовать себя немного счастливой и очутиться в настоящей сказке, как из бабушкиных книжек.

— Валери, ты уже встала? — внизу из гостиной послышался звонкий голос отца.

— Да, пап, я уже проснулася.

Папа не любил подниматься на второй этаж ко мне в комнату, и как большинство любящих и счастливых родителей, нежно будить меня, сидя на краю моей кровати. Но я не жаловалась.

За семь лет я привыкла к такому образу жизни и смирилась с моими вещами в нашем доме. Например с тем, что я не могу назвать нашу жизнь с родителями настоящей семьей.

Это было бы оскорблением для героев из сказок. Настолько обесценить семейные ценности и любовь близких.

Возможно, папа действительно любит меня и дорожит мной также, как я мечтой о семье из своих любимых книг.

— Мама снова не будет завтракать с нами? — спросила я, оглядывая пустое место рядом с нами, где поначалу сидела мама.

— Она еще спит, Валери.

— Она всегда пропускает завтрак и в школу вместо тебя меня возит наш водитель, почему?

— Валери. Маме нужен отдых сейчас, в последнее время ей не просто, а я очень занят важными делами, чтобы обеспечить нашей семье комфортную жизнь.

Семье...

Но ведь у нас нет... семьи.

— И когда ты сможешь проводить со мной больше времени?

— Обещаю, когда-нибудь у нас все будет хорошо и мы будем проводить вместе больше времени.

​— Спасибо, — аккуратно выйдя из черного автомобиля я любезно поблагодарила нашего водителя.

Сегодня мы вернулись домой позже обычного. Все потому, что после школы мне захотелось прогуляться по моему любимому парку.

Приятный теплый ветерок, шелест танцующий на ветру листьев и пение птиц, затаившихся где-то в кронах деревьев.

Прогулки по парку иногда отвлекали меня от обычной рутины, погружая во что-то особенно приятное. Я ощущалась себя настолько хорошо, что радость моментально заполняла мое тело, перерождаясь в некое подобие очищения.

Бабушка рассказывала: когда я была младенцем, мы часто гуляли на природе.

По её словам, даже в самые холодные месяцы она укутывала меня в несколько слоев одеял и вывозила коляску в старый парк, где вековые дубы сплетались кронами, образуя живой, шумящий свод.

Я, конечно, не помнила этого своими умом, но сейчас, проходя по усыпанной гравием дорожке, я ловила себя на странном ощущении: мое тело помнило. Оно помнило ритм бабушкиных шагов, мерное покачивание, запах прелых листьев и влажной коры, который тогда, наверное, смешивался с запахом её кофты.

Дома было тихо и пусто, будто в нем не существовало никакой жизни и домашних рутин, собираясь за семейным столом во время приема пищи.

На мгновение на моем лице проскочила легкая грусть. Мои мечты рушились, все больше намекая мне о том, что я застряла в мире радуги — пора возвращаться домой и принимать суровую реальность, насколько бы мне этого не хотелось.

Отец, как обычно, повяз в телефонные разговоры и вечные отъезды по работе, почти забыв о том, что такое душевные разговоры вечером в кругу близких.

Мама почти не выходила из своей комнаты, отгородившись от нас своим новым миром, в котором она жила уже почти четыре года. Лишь изредка гуляла до холодильника и ванной.

Свое свободное время я проводила с бабушкой, которая частенько бывала у нас дома.

Иногда мне было грустно, что она не жила с нами, лишая меня возможности видеть ее гораздо чаще, чем сейчас. Но этого было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой девочкой, которую ждали дома с вкусной едой и семейными рассказами за столом. А после — просмотром семейного альбома и забавными историями из детства родителей.

— Мам, я дома, — крикнула я, аккуратно снимая свою кофту небесного цвета.

Тишина.

— Мам?

Снова тишина.

Лишь слабый гул от кромешной тишины стоял у меня в ушах.

«Неужели никого нет дома?» — успела спросить я сама себя, как на кухне раздался небольшой грохот.

«На кухне что-то упало? Или это была мама?» — подумала я.

Я тихонько направилась в сторону кухни, чтобы изучить место, откуда доносился грохот.

Я тихонько направилась в сторону кухни, чтобы изучить место, откуда доносился грохот. Аккуратно выглянув из-за угла, осмотрев часть кухни, я заметила мамину спину.

Она стояла у стола, опершись на него обеими руками, и её плечи мелко дрожали. В воздухе витал запах чего-то пригоревшего и лекарств — тот самый тяжёлый, сладковато-горький дух, который иногда появлялся в доме, но о котором мама никогда не говорила.

— Мам? — снова позвала я, делая осторожный шаг в кухню.

Она резко обернулась.

В моей маленькой груди всё оборвалось.

Её глаза — всегда такие холодные, даже когда она улыбалась соседям или делала вид, что мы обычная семья, — сейчас горели. Не просто злостью. Чем-то таким, от чего мои коленки стали ватными, а пальцы сами вцепились в край дверного косяка.

— Ты время видела? — выдохнула она.

Простой вопрос. Но он упал между нами, как камень в тихий пруд, разбрасывая во все стороны чёрные круги.

— Мы поехали в парк после школы, мне хотелось подышать свежим воздухом, — пролепетала я.

Ранец тяжело давил на плечи, а в руке я всё ещё сжимала рисунок, который рисовала на последнем уроке. Мы проходили весну, и я нарисовала солнце, которое улыбалось. Учительница сказала, что получилось красиво. Я хотела показать маме.

— Подышать свежим воздухом, — эхом повторила она, и в её голосе не было ничего, кроме пустоты. Или нет — там было что-то ещё. Что-то, что заставило меня сделать шаг назад, к выходу в коридор. — А знаешь, чего мне хотелось?

Я не знала.

Я вообще ничего не знала. Мне было семь лет, и я думала, что если мама иногда не разговаривает со
мной или смотрит сквозь меня, как сквозь стекло, то это потому, что я недостаточно стараюсь.

Потому что я плохая. Потому что если я буду лучше — тише, незаметнее, удобнее, — то однажды она посмотрит на меня и увидит.

Наконец-то спустится к нам за стол, попросит тарелку и любезно разделит с нами прием пищи, обговаривая мою учебу в школе или папины планы на выходные, после тяжелой недели.

Я ждала, что она тихо подойдет и попросит шепотом прощение за то, что отдалялась от нас все это время, не замечая свою дочь, словно меня и не было.

Но сейчас она смотрела на меня, не думая медленно подойти ко мне и без лишних слов заключить в объятия, расплакавшись от накопившейся боли и страданий.

И вдруг я поняла, что быть увиденной ею — страшнее, чем быть невидимкой.

— Мне хотелось жить прекрасную жизнь, но была лишь одна причина, что превратила мою жизнь в ад и нескончаемую тяжесть, — продолжила она, делая ко мне шаг.

Один.

Потом второй.

Её тапочки скользили по линолеуму почти бесшумно.

— Ты — причина. Всё из-за тебя.

— Мам... — мой голос стал тонким, как ниточка, которую вот-вот оборвут.

— Не смей меня перебивать! — голос сорвался на крик, и я вздрогнула всем телом, прижимая рисунок к груди так сильно, что он смялся. — Я так долго искала причину всего этого дерьма, происходящего в моей жизни, а причиной была всегда ты.

Она подошла вплотную. Я чувствовала запах её духов — тот самый, которым пахли её вещи в шкафу, — и ещё что-то кислое, резкое, исходящее от неё самой.

— Ты знаешь, что я чувствовала, когда ты родилась? — Её голос вдруг стал тихим, почти ласковым, и это было страшнее крика. В этой ласке было что-то такое, от чего волосы на затылке встали дыбом. — Пустоту. Я держала тебя на руках и чувствовала только пустоту. Ничего. Ни радости, ни тепла. Только холод и... отвращение.

Слова падали на меня, как капли расплавленного металла. Я не понимала их смысла до конца, но они обжигали.

Обжигали там, где должно было быть что-то тёплое, что-то, что я называла «мама». Моё сердце, моя маленькая, ещё не умеющая защищаться душа — всё это горело, плавилось, превращалось в пепел.

— Я не хотела тебя, — продолжала она, и её голос набирал силу, раскачивался, как маятник, готовый сорваться. — Ты была ошибкой. Ты разрушила всё. Мою жизнь. Моё тело. Мои мечты. Мою красоту. Всё, что у меня было, ты забрала себе, когда решила родиться от другого мужчины.

Ее слова впивались так глубоко под кожу, раздирая внутренности, заставляя задыхаться от боли, нанесенной ее мягким голосом.

Мне казалось, что многие ее слова сказаны лишь на эмоциях и на самом деле не являются правдой. Потому что я верила — мой отец сейчас рядом со мной и он любит меня. Пусть не так, как бы мне хотелось.

— Я... я не решала... — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам. Они были горячими, солёными, и я не могла их остановить. — Я просто... я просто хотела...

— Что ты хотела? — Она засмеялась — резко, надрывно, и в этом смехе не было ничего весёлого. Только боль, вывернутая наизнанку, и ненависть, которая копилась годами. Которая росла, как сорняк в тёмном подвале её души, и вот теперь прорвалась на свет. — Ты хотела родиться и уничтожить меня? Ты хотела забрать у меня всё, что у меня было? Молодец, у тебя получилось.

Она шагнула ближе, и я вжалась в стену, чувствуя холод краски через тонкую ткань лилового платья.

— Ты даже не представляешь, какой я была до тебя, — прошипела она, и её глаза стали влажными, безумными. — Меня любили. Мной восхищались. У меня было все, была красота, были планы. Я могла стать кем угодно. А потом... потом ты.

Она сплюнула это слово, будто оно было ядом на языке.

— Ты выросла во мне, и я ненавидела каждое твоё движение. Каждую тошноту по утрам. Каждый удар твоих ног в моём животе. Я чувствовала тебя внутри и хотела, чтобы ты исчезла. Чтобы ты просто... перестала быть.

Мои руки дрожали. Рисунок упал на пол, и солнце, которое я рисовала, распласталось на грязном линолеуме, переломленное, растоптанное. Как я.

— Я надеялась, что ты не выживешь, — сказала она, и её голос стал ровным, спокойным, почти мёртвым. — В роддоме я смотрела на тебя в кроватке и думала: «Если она умрёт, я буду свободна». Я ждала. Я молилась об этом.

Слёзы текли по моим щекам, но я не слышала собственного плача. Я слышала только её голос. Голос женщины, которая держала меня на руках, кормила, одевала, водила в садик, но никогда — никогда! — не любила.

— Но ты не умерла, — продолжила она, и в её голосе появилось что-то похожее на восхищение. Странное, больное, пугающее. — Ты росла. Ты улыбалась. Ты тянула ко мне руки. А я... я хотела, чтобы ты исчезла. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты звала меня «мама».

Это слово, которое я произносила с такой любовью, с такой надеждой, сейчас звучало как приговор.

— Он перестал меня любить из-за тебя — её голос сорвался, и я впервые увидела, как мама плачет. Но в этих слезах не было жалости. В них была только злоба. — Ты забрала всю его любовь себе.

Мне с трудом давалось проглатывать эти словами вместе со слезами, ведь я никогда не пыталась отнять у мамы отца.

Я лишь мечтала о настоящей семье, где только одна улыбка способна озарить хмурые дни, превращая его в нечто особенное.

Хотела, чтобы они оба взяли меня за руки и сказали, как сильно они дорожат нашим счастьем.

— Ты думаешь, я не пыталась тебя полюбить? — Она наклонилась ближе, и я увидела в её глазах то, чего никогда не замечала раньше. Там была ненависть. Чистая, выверенная, выстраданная ненависть, которая росла во тьме её души все семь лет моей жизни. — Я брала тебя на руки, смотрела в твоё лицо, ждала. Ждала, когда же это случится. Когда же я почувствую хоть что-то, кроме пустоты. Но ничего не происходило. Твоё маленькое тёплое тело вызывало у меня дрожь. Твои пальцы, которые хватали меня за волосы, твои глаза, которые смотрели на меня с доверием... Мне хотелось отбросить тебя. Просто отбросить, как ненужную вещь.

Она сделала паузу, и в этой тишине я слышала, как бьётся моё сердце. Слишком быстро. Слишком громко.

— Я говорила себе, что это пройдёт, — прошептала она. — Что я научусь. Что однажды проснусь и пойму, что люблю тебя. Но годы шли. Ты росла. А я ничего не чувствовала. Ничего, кроме злости. Злости на тебя. На себя. На него. На весь мир, который смотрел на меня и видел мать, хотя внутри меня не было ничего материнского.

Она шагнула ко мне, и я увидела, что в её руке что-то блестит.

Нож.

Обычный кухонный нож, которым она резала хлеб и чистила овощи. Которым я помогала ей чистить картошку, стоя на маленькой табуретке, чувствуя себя такой взрослой, такой нужной.

Но сейчас он выглядел как что-то чужое. Что-то страшное. Что-то, что не должно было оказаться в её руке.

— Мама... — прошептала я, и моё горло сжалось так, что я не могла сделать вдох.

— Я хотела, чтобы ты исчезла, — сказала она, и её голос стал ровным, спокойным, почти умиротворённым. — С первого дня. И сейчас... сейчас я поняла, что могу это сделать. Я могу освободиться.

Она подняла нож выше.

Моё сердце колотилось где-то в горле, не давая сделать вдох. Я смотрела на лезвие. Оно отражало свет кухонной лампы — маленькую, дрожащую точку, которая прыгала по стене, когда мамина рука ходила ходуном.

— Я думала, что если я буду хорошей, — выдохнула я, и слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на сарафан, — ты меня полюбишь. Я старалась. Я всегда старалась.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой, и в её движении было что-то детское, беспомощное, пугающее. — Ты никогда не поймёшь. В тебе нет того, что нужно любить. Ты — пустота. Ты — ошибка. Ты — то, что сломалось во мне.

Она сделала шаг вперёд.

— Я не твоя мать, — прошептала она, и в её глазах не было ничего. Только пустота. Бездонная, ледяная пустота, которая смотрела на меня из её глаз, как из чужого, далёкого мира. — У меня нет дочери. Есть только причина, по которой моя жизнь превратилась в ад.

Она занесла руку.

— Мамочка, пожалуйста... — прошептала я, и это слово вырвалось само собой, детское, глупое, отчаянное. Я не знала, зачем сказала это. Может быть, надеялась, что что-то во мне — в ней — проснётся. Что та женщина, которая иногда гладила меня по голове, когда думала, что я сплю, которая поправляла моё одеяло, когда я болела, — что она не призрак. Что она настоящая.

Мне хотелось убежать к бабушке, спрятаться от надвигающей опасности, что вот-вот меня настигнет. Но вместо этого я могла лишь дернуться с места, в сторону кухонной тумбы.

— Вернись сюда, маленькая дрянь, — рявкнула она, сжимая холодное оружие в своих потных руках. — Ты не убежишь, Валери, не убежишь от смерти, которая уже достаточно задержалась.

Она двинулась ко мне медленным шагом. Ее глаза горели, словно пламя ночью. Но в них горела не злость и ненависть, а желание.

Желание убить меня.

Я сгребла свои ноги к животу, который скрутило как тряпку от страха.

— Я хочу, чтобы ты наконец-то ощутила, как было больно мне, смотрев на тебя и видеть в тебе часть своих мечт. — Ее мягкие шаги пропадали также быстро, как и появлялись.

Я почти вжалась в тумбу, как перед моими глазами вырисовался силуэт мамы, в чьей руке блестел острие ножа.

Слезы насквозь пропитали мое платье, оставляя на нем мокрые разводы капель, что стекали с моих щек.

— Знаешь, как мне было больно? — мама села на корточки, смотря на меня с легкой улыбкой. — Вот так.

Ее рука дрогнула и я ощутила на коже до жути холодный нож, впивающийся в мою кожу, оставляя после себя багровую линию, горящую адским пламенем боли.

Я сдержала болезненный крик, отозвавшийся где-то внутри меня.

— Я так же глотала боль и кричала внутри от всего, что происходило со мной. Каждую ночь...

Лезвие медленно переместилось чуть выше моей ноги, вычерчивая новую линию на бедре.

Больно.

Слезы застилают глаза, лишая меня зрения, чему я радуюсь. Ведь мне не хотелось смотреть, как противное лезвие скользит по моей коже, словно коньки по льду, вырисовывая узоры после себя.

Я начала молиться Богу, в которого с трудом верила, чтобы это закончилось, чтобы я открыла глаза и оказалась в своей постели, а не на холодном линолеуме нашей кухни.

Молись, чтобы все это закончилось.

— А знаешь, что еще я ощущала? — она опустила взгляд. — Боль здесь, — я ощутила легкий толчок рукояти в области сердца. — Самая ужасная боль была здесь. И я покажу тебе, как мне было больно.

Ловко перевернув нож, она ткнула его в то место, где недавно была тупая рукоять, не представляющая опасности.

Боль вмиг прошлась по телу, точно электрический ток, создавая волну разрядки, от которой меня бросило в холод.

Горло сдавило с такой силой, словно мне перекрыли кислород. Легкая хрипотца вырвалась из моего рта вместе с небольшой струйкой алой жидкости, что капала прямо на мое платье, смешиваясь с влажной от слез тканью.

Тело парализовало.

Оно могло лишь легонько подрагивать, когда мама медленно прокручивала нож в одном месте, словно копалась лопаткой в песке.

— Ма...м...ма. — слова обрывочно слетали с моих губ, окрашенных кровью. — П...пожа...луйста... пре... прекра...ти.

Она молчала.

Молчала и смотрела на меня, пока я утопала в собственной крови, пытаясь найти в себе силы произнести хоть слово.

— А ведь твое сердце не настолько израненное и потрескавшееся. Я хочу его, — вдруг произнесла она, прекращая крутить рукоять. — Хочу забрать его себе и вернуть то, что принадлежит мне по праву.

Я уже плохо понимала, что говорит мама, отдавая все силы на то, чтобы быть в сознании и не закрыть глаза.

Мне хотелось запомнить каждую черту ее лица, запомнить все ее слова, бьющие прямо под дых и все линии на моем теле, которые она искусно вырисовывала, глядя на меня пустыми глазами, горящими желанием видеть мои страдания.

Ощущение смерти таяло на окровавленном языке.

Казалось, что еще немного и я увижу свет. Не лампы, висящей прямо над нами, другой. Более яркий и приятный, чем этот.

13 лет назад. Пепел юности.

Прошел год, после моей долгой реабилитации в больнице. Вечных капельниц, наложением швов, а после их снятием. После всего того, что произошло в тот день, когда во мне что-то разбилось и сломалось.

В день, когда под сердцем осталось клеймо, которое нарисовала мне моя мать кухонным ножом.

Помню, как щипало мое лицо от слез, которые выдавливала боль от стали холодного ножа. Помню, как трясло мое тело, пока мама рисовала линии на коже, улыбаясь мне в лицо.

Боль, что сковывала движения и сдавливала горло, заставляя зад
ыхаться.

Помнила, что на том полу кровью было высечено мое имя. Мерзкое и противное.

Помню холод ее слов, режущий не хуже лезвия. Слов, которые беспощадно убили мои мечты и мою семью. Я больше не имела право мечтать о настоящей семье и надеяться на то, что когда-то я буду смеяться в унисон с мамой и папой, лежа на мягкой траве среди деревьев.

Не имела право, потому что для меня никогда не существовало никакой семьи и любви. Моя мать дала мне это понять, вбив каждое подтверждение ее слов в меня, словно гвоздь в доску.

Развеяв все иллюзии острием ножа о том, что однажды бы она посмотрела на меня с любовью, которой у нее никогда не было.

У нее было лишь отвращение и пустота ко мне.

А шрам, который останется у меня под сердцем, будет напоминать мне об этом каждый день. О том, что в её глазах, когда нож вошёл в мою кожу, не было сожаления. Лишь облегчение и радость. Радость от освобождения из заточения ее каменных цепей.

Как будто она наконец избавилась от того, что ненавидела всю жизнь.

Меня.

У нее почти получилось сделать то, что она давно хотела.

Почти вырезала в календаре дату, когда все бы встало на свое места: мама бы заполучила то, чего хотела больше всего. То, что я украла у нее при рождении.

Я считала капли дождя, который так любила, в голове, чтобы приблизиться к завершению моей небольшой истории, когда на кухню влетел перепуганный отец и оттащил от меня маму.

Ей было все равно.

Она лишь холодно смотрела мне в глаза, словно говорила: «тебе повезло».

​            За время реабилитации в больнице я познакомилась с девочкой, которую звали Бриттани.

Она была добра ко мне и старалась заботиться, если мне нужна была помощь. Ее зеленые глаза напоминали мне свободу и силу, которую таил в себе лесной мир.

Бриттани была веселой и радостной девочкой. Она любила болтать со мной после процедур и рассказывать о том, как попала в больницу, считая это забавным случаем. Хотя мне было жаль ее.

Бедняга пролила на себя кастрюлю кипящей воды, получив ожог на грудной клетке. Каждый раз, когда она показывала мне место ожога, внутри меня все сжималось от жалости и боли, которую она, возможно, тогда испытала.

Про свой инцидент я не осмеливалась ей рассказать, поэтому врала, что по неосторожности наткнулась на острый предмет, сильно поранившись.

Бриттани вечно пыталась меня подбодрить и говорила о том, что как только мы поправимся, обязательно будем вместе гулять и вспоминать больничную палату с легкой улыбкой.

Меня почему-то это пугало первое время. Я боялась ее настойчивости и такой доброжелательности к людям, ведь Эли и Тесс были совершенно другими. И я привыкла к этому настолько сильно, что вписала это в норму любой дружбы.

Со временем мы сдружились с Бриттани и я поняла, что ее вовсе не стоит бояться. Она лишь пыталась помочь и поддержать меня в трудный момент, оказывая помощь, когда мне она была нужна.

С Эли и Тессой я перестала общаться после того, как меня выписали из больницы и я перевелась в другую школу, в попытках забыть о том, что я все еще ребенок и у меня есть детство. Есть все, что есть у других людей.

Но шрам под сердцем и мертвая тишина того дня напоминали, что мое детство убито страхом и смыто моими слезами.

Мне нужно научиться защищать себя, научить быть сильной и сковать боль внутри себя, отгородившись от семьи, которой никогда не было и прошлых друзей, считающими меня обычной глупой восьмилетней девочкой.