7 глава
ЭЛИНА
Я проснулась от того, как первые лучи солнца, ещё не жаркие, но уже настойчивые, протиснулись сквозь щель в шторах. Они легли на лицо тёплым, но слегка колючим пятном, будто напоминая: «Ты всё ещё здесь, и день уже начался».
В груди не было тревоги — только непривычное, тягучее спокойствие. Я лежала неподвижно несколько мгновений, чувствуя, как под рёбрами ровно стучит сердце. Воздух в комнате был прохладным, с запахом влажной пыли и старой древесины, но он не раздражал лёгкие, а наоборот, бодрил.
Комната встретила меня тишиной и полумраком. Свет падал косо, из угла в угол, выхватывая из темноты отдельные предметы: край прикроватной тумбочки с забытой книгой, спинку стула, на который вчера в спешке бросила куртку, и, наконец, высокое напольное зеркало в углу, в раме с облупившейся позолотой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тюль, создавали на полу причудливый узор из золотистых и серых полос. В этом свете пыль в воздухе казалась живой — она танцевала, искрилась, но не вызывала отвращения. Это был свет, который не слепил, а лечил.
Я медленно села на кровати, чувствуя, как простыня скользит по бёдрам. Тело отзывалось лёгкой ленью, но без тяжести. Сделав глубокий вдох, я спустила ноги на прохладный деревянный пол. Ступая почти бесшумно, я направилась к зеркалу. В его глубине уже угадывалось моё отражение, размытое и неясное, как сон. Подойдя вплотную, я оперлась ладонями о раму, чувствуя пальцами шероховатость старого дерева.
Я смотрела в зеркало не оценивающе, а с любопытством, словно видела себя впервые. Сначала взгляд зацепился за глаза. Карие, глубокие, они смотрели ясно. В них не было вчерашней мути — только живой блеск. А потом я заметила мешки под глазами. Они были моими верными спутниками, напоминанием о бессонных ночах и слишком горячих слезах. Но сегодня они не казались уродством. Они выглядели как тёмные печати, которые лишь подчёркивали прозрачность светлой кожи.
Кожа... Моя кожа смуглая — тёплая, золотисто-бронзовая, будто солнце слишком долго держало меня в своих ладонях. На свету она отливает янтарём и мёдом, а в тени становится глубже, почти карамельной. Иногда мне кажется, что на ней навсегда остался след жаркого лета: мягкое сияние на скулах, тёплый оттенок на плечах, живой цвет, который меняется вместе со светом. Лицо было круглым, но не мягким. Высокие, точёные скулы придавали ему жёсткость, почти мужскую резкость. Когда я слегка приподняла подбородок, скулы заиграли под кожей, словно грани драгоценного камня.
Я позволила себе улыбнуться — широко, искренне. И тут же на щеках расцвели ямочки — две маленькие воронки, в которых, казалось, пряталась вся моя озорная сущность. Губы, пухлые, с чётким контуром, сложились в бантик, а потом растянулись в улыбке, обнажая ровные зубы.
Длинные светлые волосы рассыпались по плечам небрежными волнами. Они были почти белыми, но в солнечном луче, упавшем прямо на макушку, проступал золотистый отблеск. Худое тело казалось слишком лёгким для моих мыслей. Я провела пальцами по ключице, чувствуя под кожей твёрдость костей.
Рост всего 168 сантиметров, но в зеркале я видела не дюймовочку, а женщину, которая знает себе цену. Сегодня я была готова встретить мир лицом к лицу.
Улыбнувшись самой себе, я покрутилась перед зеркалом, позволяя волосам рассыпаться по плечам мягкими волнами. Подняла руки вверх, лениво потягиваясь, потом резко состроила отражению смешную рожицу и тихо хмыкнула.
— Красотка, конечно, — пробормотала я с наигранным самодовольством. Да, себя я любила больше кого-либо. Наклонившись ближе к зеркалу, прищурилась, поправляя ресницы пальцем, затем драматично вскинула подбородок, изображая модель с обложки журнала. Настроение было неожиданно лёгким. Даже слишком. Желудок предательски заурчал.
— Ладно, думаю, пора бы найти еду, а то я сейчас готова сгрызть кровать. — Я хихикнула, выйдя из комнаты, небрежно заправляя волосы за ухо. Босые ступни касались прохладного деревянного пола, а пальцы лениво скользили по перилам лестницы, пока я медленно спускалась вниз. Дом был тихим. Даже чересчур. Только где-то снизу доносился едва различимый звон посуды и слабый запах крепкого кофе.
Я нахмурилась. Странно.
Мне казалось, дома никого нет. Обычно утром отчим уезжает на работу, а мама на благотворительность бездомных животных. Сделав ещё пару шагов, я свернула к кухне — и тут же застыла. Всё внутри резко сжалось. За кухонным островком сидел Артём Князев. Он сидел так, будто был хозяином не только дома, но и всего вокруг. Развалившись на стуле, с кружкой в руке, спокойный, слишком уверенный в себе. От воспоминания о первой ночи знакомства по коже прошёл холод. На секунду мне показалось, будто воздух выбили из лёгких.
Он выглядел слишком спокойно. Слишком... уместно в этом пространстве. Будто всегда здесь был. Тёмная рубашка подчёркивала широкие плечи, одна рука расслабленно лежала на столешнице, а вторая держала кружку кофе. Тогда он смотрел на меня так, словно уже всё решил. Словно моё «нет» ничего не значило.
Я ненавидела его за этот взгляд. За наглость. За то, как близко он тогда подошёл. За то, что до сих пор рядом с ним мне хотелось одновременно вцепиться ему в лицо ногтями и сбежать как можно дальше. Уже хотела развернуться и уйти, как именно в этот момент он поднял глаза, заметив меня. Наши взгляды встретились. Уголок его губ медленно дёрнулся вверх. У меня внутри всё перевернулось от отвращения. Первым желанием было развернуться и уйти. Вторым — схватить ближайшую тарелку и разбить о его голову. Перед глазами мгновенно всплыла та ночь. Его пальцы, слишком крепко сжавшие мои бедра. Его тело, перегородившее выход. Этот взгляд — тяжёлый, наглый, пробирающий до костей, словно он уже решил, что может делать со мной всё, что захочет. Меня до сих пор мутило от одного воспоминания. Я помнила, как сердце тогда билось где-то в горле, пока я пыталась вырваться. Помнила собственный голос — ледяной, дрожащий от ярости, когда я сказала ему убрать руки.
А он только смотрел.
С этой своей мерзкой полуулыбкой. Будто происходящее его забавляло. Ненавижу.
Это чувство вспыхнуло внутри так резко, что я невольно стиснула зубы. Я ненавидела в нём всё. Его самоуверенность. То, как он смотрел на людей сверху вниз. То, как рядом с ним тело само напрягалось, ожидая подвоха. То, что даже сейчас, спустя время, одного его взгляда хватало, чтобы по коже прошёл холод. Я медленно скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в собственные предплечья, лишь бы не показать, насколько меня выбило его присутствие. Его взгляд неторопливо скользнул по мне сверху вниз.
Слишком внимательно. Слишком знакомо. От этого захотелось содрать с себя кожу.
— Доброе утро, — произнёс он спокойно, будто между нами никогда ничего не происходило.
Я коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ни капли веселья. Только яд.
— Для кого как, — пожав плечами, ответила я.
Я отвела взгляд первой, с трудом подавляя желание закатить глаза. Не потому что проиграла в этом немом переглядывании. Просто слишком долго смотреть на Артёма Князева было невозможно. Его взгляд всегда ощущался как прикосновение — нежеланное, тяжёлое, медленно скользящее по коже. От него внутри всё сжималось.
Я молча развернулась и направилась к кофемашине, чувствуя, как между лопаток буквально прожигает его внимание. Шаги были медленными, спокойными, хотя внутри уже поднималось знакомое раздражение. Кухня оказалась неожиданно светлой. Утреннее солнце падало через панорамные окна прямо на мраморную столешницу, отражаясь в стеклянных поверхностях. Воздух пах крепким кофе, поджаренным хлебом и чем-то древесным — его парфюмом.
Чёрт.
Даже запах у него был раздражающе запоминающимся. От него пахло опасностью.
Не буквально — у опасности ведь нет запаха. Но рядом с Артёмом Князевым это ощущалось именно так. Тяжёлый древесный парфюм смешивался с холодом улицы, крепким кофе и чем-то терпким, почти горьким. В его запахе не было сладости или привычной мужской «свежести». Нет. Он пах слишком взрослым, слишком дорогим, слишком... неправильным. Табак? Тёмная кожа салона машины? И что-то едва уловимое, напоминающее дым после пожара.
Этот запах въедался под кожу так же отвратительно, как и сам Артём въедался в мысли. Я взяла кружку с полки чуть резче, чем нужно. Керамика тихо стукнулась о столешницу, и этот звук показался слишком громким в повисшей тишине.
Он ничего не говорил. И это бесило. Лучше бы уже отпустил какую-нибудь мерзкую шуточку, чем вот так молча наблюдал. Кофе тонкой струёй полился в кружку. Я смотрела на тёмную поверхность напитка, лишь бы не оборачиваться. Лишь бы лишний раз не сталкиваться с его глазами. Но тело всё равно ощущало его присутствие слишком остро. Напряжённые плечи. Сжатые пальцы. Проклятое чувство опасности, которое возникало рядом с ним автоматически. Будто организм запомнил его раньше, чем разум успел всё разложить по полочкам.
Я медленно выдохнула через нос и, взяв кружку, отошла к стене. Облокотилась поясницей о холодную поверхность, скрестила щиколотки и сделала маленький глоток. Горячо. Горечь кофе приятно обожгла язык. Только это немного приводило мысли в порядок.
Артём всё ещё сидел за островком. Расслабленная поза, слегка расстёгнутый ворот чёрной рубашки, пальцы лениво постукивают по кружке. Со стороны можно было бы подумать, что передо мной абсолютно спокойный человек. Но я слишком хорошо помнила, каким он бывает. Не сдержанным. Перед глазами на секунду всплыла та ночь. Тёмная комната. Его ладонь, хватая моё запястье. Слишком близко. Слишком горячее дыхание у моего виска. Я тогда чувствовала не страх даже — ярость. Жгучую, дикую ярость от того, как уверенно он нарушал границы. Будто моё «нет» для него ничего не значило. Будто он привык получать всё, что захочет. Даже сейчас от воспоминания по коже пробежал холод. Я сильнее стиснула кружку в руках. Ненавижу. Да что с тобой сегодня, Элина? Чувства к нему были только отрицательные. Я никогда так ненавидела человека, как его. Это чувство было таким острым, что иногда самой становилось страшно. Не просто неприязнь. Не раздражение. Настоящая ненависть. Может потому что моя жизнь была слишком скучной? Я ненавидела его глаза — слишком внимательные, будто замечающие каждую слабость. Его спокойствие. Его мерзкую привычку ухмыляться в моменты, когда хотелось врезать ему сильнее всего. И больше всего я ненавидела то, что рядом с ним никогда не могла расслабиться. Даже сейчас. Даже стоя в другом конце кухни. Я подняла взгляд поверх кружки. Он смотрел прямо на меня.
Не скрываясь. Медленно. Изучающе. От этого внутри всё перевернулось.
— У тебя проблемы? — холодно спросила я, приподнимая бровь.
Артём чуть склонил голову набок, будто мой тон его только позабавил.
— А у тебя?
— Кроме твоего присутствия — никаких, — сказала я, коротко усмехнувшись. Сухо. Без капли веселья.
На секунду между нами снова повисла тишина. Тяжёлая. Натянутая до предела. Он медленно провёл большим пальцем по краю кружки, не отводя от меня взгляда. И почему-то именно эта мелочь внезапно разозлила меня сильнее всего. Будто он чувствовал себя слишком комфортно. Будто имел право сидеть здесь так спокойно после всего. Я резко сдвинулась с места и со стуком поставила кружку. Вернувшись обратно, я встала боком, повернувшись к окну, давая понять, что диалог закрыт. Солнечный свет ложился на кухонный пол длинными полосами, где-то на улице шумели машины, жизнь продолжалась как обычно. Только внутри меня всё было перекручено в тугой узел. Я слышала, как он поднялся со стула. Медленно. Неторопливо. От звука его шагов по спине пробежало напряжение. Он остановился где-то совсем рядом. Слишком рядом. Я замерла.
— Расслабься, — спокойно произнёс он за моей спиной.
И от этого спокойствия меня едва не передёрнуло. Я резко обернулась.
— Не указывай мне, что делать.
Он стоял так близко, что мне пришлось слегка поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. Тёмные, почти чёрные в этом свете. На его лице снова появилась эта полуулыбка. Ненавижу её.
— Ты всё ещё меня боишься? — тихо спросил он.
В груди будто что-то вспыхнуло. Я шагнула к нему прежде, чем успела подумать.
— Не льсти себе, Князев.
Мой голос прозвучал жёстче, чем обычно. Но внутри всё уже дрожало от злости. И он это видел. От этого хотелось только сильнее впиться ногтями в собственные ладони.
Несколько секунд Артём просто смотрел на меня. Молча. Спокойно. Будто смаковал каждую эмоцию, мелькающую на моём лице. А я ненавидела это спокойствие почти так же сильно, как его самого. Я уже собиралась отвернуться, оборвать этот взгляд, этот разговор, это напряжение между нами, но он вдруг сделал шаг вперёд. Слишком быстро. Слишком близко. Я даже не успела нормально вдохнуть, как его ладонь с глухим ударом легла на стену рядом с моей головой. Тело мгновенно оказалось зажато между холодной поверхностью и Артёмом. Сердце дёрнулось где-то под рёбрами. Резко. Больно. Я вскинула голову, впиваясь в него злым взглядом.
— Ты совсем больной?!
Он ничего не ответил. Только навис надо мной ещё сильнее. Я упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Безрезультатно. Он даже не пошевелился. Под тонкой тканью чёрной рубашки мышцы были напряжёнными, твёрдыми, и от осознания собственной беспомощности внутри вспыхнула новая волна злости. Ненавижу. Ненавижу то, как рядом с ним тело всегда реагирует быстрее разума. Ненавижу то, что сердце начинает биться как сумасшедшее не от чувств, а от инстинктивного желания защищаться.
Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом снова поднялся выше. Слишком внимательно. Слишком долго. Будто он видел меня насквозь.
— Отойди, — холодно произнесла я.
Мой голос прозвучал тише, чем хотелось. Артём чуть наклонил голову набок.
— Иначе что?
Я резко стиснула зубы. Он делал это специально. Давил. Проверял. Смотрел, где именно я сорвусь.
— Иначе я тебе врежу.
На секунду уголок его губ дрогнул в знакомой полуулыбке. Господи, как же я её ненавидела.
— Ты всегда такая агрессивная, когда нервничаешь?
У меня внутри будто что-то вспыхнуло.
— Я не нервничаю, — ответила я.
— Да? — спросил Князев.
Он наклонился чуть ближе. Настолько, что его дыхание коснулось моей кожи. И в этот момент всё внутри предательски напряглось ещё сильнее. Перед глазами на секунду всплыла та ночь. Тёмная комната. Опять. Его рука на моём запястье. Тяжёлый взгляд. Слишком близко. Слишком опасно. Я резко отвернула лицо в сторону, ненавидя саму себя за эту реакцию. Артём это заметил. Конечно заметил. Он медленно провёл взглядом по моей шее, по напряжённой линии плеч, по пальцам, вцепившимся в его грудь.
— Боишься, — тихо произнёс он.
Не вопрос. Утверждение. Я резко посмотрела ему в глаза.
— Не путай страх с отвращением.
Несколько секунд он просто молчал. Смотрел так пристально, что мне хотелось либо ударить его, либо сбежать куда угодно, лишь бы перестать чувствовать это давление. Кухня вдруг стала слишком маленькой. Воздуха — слишком мало. А он всё стоял близко. Непозволительно близко. Я чувствовала тепло его тела даже через одежду, и это раздражало почти до дрожи.
— Ты меня ненавидишь, — спокойно сказал он.
— Только сейчас понял? — Я коротко усмехнулась.
Его взгляд потемнел. На секунду мне показалось, что он сейчас снова скажет что-то мерзкое, снова надавит, снова полезет под кожу своими словами. Но вместо этого Артём неожиданно приблизился ещё немного, почти касаясь лбом моего виска. У меня сбилось дыхание.
— Тогда почему до сих пор не сбежала? — тихо произнёс он.
И этот вопрос ударил неожиданно сильно. Этот вопрос ударил неожиданно сильно. Настолько, что на секунду у меня внутри всё замерло.
Я смотрела на Артёма снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то под горлом, и ненавидела себя за то, что вообще позволяю ему задавать подобные вопросы. За то, что позволяю ему вот так стоять рядом, перекрывая собой воздух, пространство, мысли.
Он всё ещё держал руку у стены возле моей головы. Не касался меня — и почему-то именно это ощущалось хуже всего. Между нами оставалось всего несколько сантиметров, наполненных его запахом, теплом и этим чёртовым напряжением, которое уже почти можно было потрогать руками. Я резко усмехнулась.
— Не переоценивай себя, — выдавила я, хриплым голосом. Предательски.
Артём заметил это сразу. Я увидела по глазам. По тому, как едва заметно напряглась его челюсть. Как взгляд потемнел ещё сильнее, становясь почти опасным. Он всегда смотрел так, будто видел больше, чем должен. Будто умел залезать под кожу без разрешения. И меня это бесило. Безумно. Я сильнее упёрлась ладонями ему в грудь, собираясь наконец оттолкнуть его по-настоящему, но в этот момент Артём наклонился ближе, и моё дыхание сбилось окончательно. Слишком близко. Господи. Я чувствовала тепло его кожи даже сквозь одежду. Чувствовала этот тяжёлый запах древесины и табака, смешанный с кофе. Чувствовала, как внутри всё начинает путаться в один огромный клубок из злости, напряжения и чего-то ещё, чему я не хотела давать название.
Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу то, как рядом с ним тело перестаёт слушаться.
— Тогда ответь, — тихо произнёс он. — Почему ты до сих пор здесь?
— Потому что это не твой дом, — сказала я, резко вскинув подбородок.
— М-м.
Эта короткая усмешка прозвучала почти лениво. Будто мой ответ его вообще не убедил. И это снова задело.
— Ты всегда такой самодовольный ублюдок? — прошипела я.
Он медленно провёл взглядом по моему лицу. Слишком спокойно. Слишком внимательно.
— Только рядом с тобой.
В груди будто что-то неприятно дёрнулось. Я ненавидела его манеру говорить подобные вещи таким тоном. Спокойным. Низким. Будто он вообще не сомневался в себе ни секунды. Будто знал, какое впечатление производит. И хуже всего было то, что он действительно знал. Я резко отвела взгляд в сторону, упираясь затылком в стену. За окном кто-то громко просигналил, вдалеке шумели машины, солнечный свет всё так же спокойно лежал на кухонном полу. Мир продолжал жить как обычно. Только у меня внутри всё уже давно вышло из-под контроля. Я чувствовала, как напряжение медленно скручивается где-то в животе тугим узлом. От злости. От близости. От воспоминаний. Перед глазами снова вспыхнула та ночь. Как он смотрел на меня. Как держал. Как слишком уверенно вторгался в моё пространство, будто заранее был уверен, что ему позволено всё. И самое ужасное — сейчас ощущение было почти таким же. Только теперь между нами было ещё больше невысказанного. Я резко вдохнула, возвращая себя в реальность.
Нет. Нет, я не позволю ему снова выбить меня из равновесия.
— Отойди, Артём.
На этот раз я сказала это тише. Не как угрозу. Как просьбу, которую ненавидела сама у себя. Его взгляд едва заметно изменился. Это произошло всего на секунду, но я заметила. Что-то мелькнуло в тёмных глазах — не насмешка, не привычное раздражающее превосходство. Что-то тяжелее. Опаснее. Он медленно опустил взгляд на мои руки, всё ещё упирающиеся ему в грудь, потом снова посмотрел мне в лицо. И внезапно его пальцы коснулись моей талии. Всего одно прикосновение. Но меня будто током ударило. Я резко втянула воздух, тело мгновенно напряглось. Перед глазами снова вспышкой пронеслось воспоминание — его руки, тёмный коридор, моё запястье в его пальцах. Слишком ярко. Слишком живо. Я дёрнулась раньше, чем успела подумать.
— Не трогай меня.
В этот раз голос действительно дрогнул. И это было ужасно. Хуже всего на свете. Потому что Артём это услышал. Я увидела. Его взгляд мгновенно стал другим. Внимательнее. Жёстче. Словно он наконец нащупал ту самую трещину, которую я изо всех сил пыталась скрыть. На кухне повисла тишина. Тяжёлая. Давящая. Я чувствовала собственный пульс в висках и ненавидела каждую секунду этой близости. А потом Артём неожиданно убрал руку с моей талии. Медленно. Без резких движений. Но не отошёл. Всё ещё стоял рядом. Слишком близко.
— Я тебя не трону, — тихо произнёс он.
И почему-то именно от этих слов внутри стало ещё тревожнее. Потому что я совершенно ему не верила. Не хотела верить. Боялась. Так, Элина, тебе надо его оттолкнуть. Уже хотела толкнуть его со всей дури, как неожиданно для нас раздался голос мамы.
— О, вы уже познакомились?
Артём резко отстранился, улыбаясь моей маме. Что происходит? Я начала бегать глазами, то на него, то на маму. Мир сузился до точки. Звуки исчезли — ни тиканья часов, ни шороха ветра за окном. Только гул в ушах, будто море в ракушке. Воздух стал густым, почти твёрдым. Я не могла вдохнуть. В глазах темнеет, дышать трудно. Скажите, что это сон, пожалуйста, иначе я уже схожу с ума.