6 глава
ЭЛИНА
Поздно ночью мама приехала ко мне. Переночевав у меня в квартире, мы рано утром собрали пару сумок с моими вещами и направились в путь. В машине светило солнце, его яркие лучи давали понять, что на улице тепло. Весна — это время, когда после суровых и холодных дней наступают тёплые, дождливые дни, когда всё расцветает после зимней спячки. Весной просыпается природа, а вместе с ней — и новые надежды.
В салоне было жарко, я открыла окно и включила музыку. Мои светлые волосы развевались на ветру, поднимались вверх, а затем снова опускались, взъерошенные порывом воздуха. Мы с мамой всю дорогу пели. Самочувствие оставалось паршивым, но я старалась всячески показать, что мне хорошо, — хотя понимала, что это всё напрасно. Мама написала куратору, что я пока перехожу на заочное обучение: мне плохо, и всю программу я могу освоить дома. Ехали мы недолго — через полчаса уже начали разбирать багаж.
Дом был всё таким же чужим. Это был не мой дом, где я родилась и выросла. Это было пустое для меня место — именно поэтому я когда-то и переехала. Не говоря уже о свадьбе матери, на которой я не присутствовала. Я не чувствовала здесь близости и родства. Этот дом был иллюзией идеальной семьи.
Я ненавидела всё, что дал нам отчим. Всё. Отобрав будущее. Да, с помощью его денег я могла обрести любые дорогие вещи, власть, связи. Но я хотела добиться всего сама. Именно об этом и шла речь. Я не хотела поступать в самый престижный вуз, где за моё обучение платят, — я стремилась поступить в колледж на бюджет. Хотела стараться изо всех сил, чтобы мной гордилась семья. Чтобы папа приехал и сказал: «Доченька, ты такая молодец, я горжусь тобой!» — и обнял меня крепко, как только мог. Сделав глубокий вдох и быстрый выдох через рот, я сделала шаг к огромному дому. Поднимаясь по ступенькам, я приближалась всё ближе. Дыхание замедлялось, дышать становилось трудно. Что-то — или, возможно, кто-то — явно не хотело меня впускать. Я остановилась и просто смотрела на него. Не знаю, сколько я так простояла, не заметив, как мама оказалась рядом со мной, с улыбкой глядя на особняк. Я отвела взгляд, после чего она положила ладонь на моё плечо. Я вздрогнула.
— Всё хорошо? — спросила мама. На её лице была добрая и лёгкая улыбка, но глаза выдавали переживание — она хотела, чтобы я ей доверяла. И я ей доверяла: она же хотела как лучше.
— Да... почти, — говорю я, пытаясь натянуть улыбку.
— Девочка моя, что случилось? Ты же знаешь, что можешь мне доверять, — спросила она, повернув меня к себе лицом. Положив вторую ладонь на другое плечо, она посмотрела мне в глаза — как в детстве.
— Да, мам, я помню, что могу тебе доверять... Но этот дом... он давит на меня. Каждый раз, когда я переступаю его порог, мне кажется, что стены смыкаются вокруг, хотят поглотить меня, — мой голос дрогнул, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.
Мама внимательно смотрела на меня, её глаза наполнились грустью. Она чуть крепче сжала мои плечи, словно пытаясь передать через прикосновение всю свою силу и поддержку.
— Доченька, я понимаю твои чувства. Этот дом действительно... непростой для тебя. Но помни: важны не стены, а люди, которые в нём живут. Я здесь ради тебя. И я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.
Я глубоко вздохнула, пытаясь унять бурю эмоций внутри. Слова мамы звучали искренне, но не могли развеять тяжесть на душе. Воспоминания о записке, полученной вчера, вновь всплыли в сознании. Я колебалась — стоит ли рассказывать маме больше? Опустила глаза, разглядывая узор на лестнице. Слова мамы согревали, но тревога не отпускала. Вдруг послышался звук за нашими спинами — это был наш отчим. Его взгляд скользнул по нам, и на мгновение мне показалось, что он читает мои мысли.
— О чём шепчетесь? — его голос прозвучал холодно, на лице застыла натянутая улыбка.
Мама выпрямилась, её взгляд стал твёрдым.
— Мы говорили о будущем дочери. О том, как важно, чтобы она сама принимала решения, — сказала она прямо и уверенно.
Отчим усмехнулся, его глаза насмешливо рассматривали меня с ног до головы.
— Самостоятельность — это хорошо. Но иногда лучше прислушаться к опыту старших. У неё впереди блестящее будущее, и я не позволю ей совершить ошибку.
Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость. «Ошибка» — так он называл мою мечту о самостоятельности, о возможности доказать себе и миру, что я способна на многое без его денег и связей.
— Я сама решу, что для меня правильно! — выпалила я, не в силах больше сдерживаться. — Я хочу поступить в колледж на бюджет, хочу добиться всего сама!
Я развернулась, чтобы уйти в особняк, но остановилась, осознав, что не всё договорила.
— Ах да, насчёт ошибок... Ошибки нужны для того, чтобы на них учиться. Самой, — резко махнув головой, я гордо вошла в особняк, хлопнув дверью. Позади я лишь расслышала крик моего имени: «ЭЛИНА! А НУ ВЕРНИСЬ СЮДА!» Голос был строгий и громкий — он был слышен даже внутри этого огромного дома. Я вздрогнула, озадаченно повернулась к двери, но взяла себя в руки. Вздохнув, я начала осматривать это место.
Дом внутри выглядел богаче, чем снаружи. Я здесь никогда не была, поэтому не могла не оглядеться в этих роскошных стенах. Особняк высился над ландшафтом, словно призрак былой роскоши — величественный и одновременно зловещий. Белоснежные стены, испещрённые золочёными лепными орнаментами, в лунном свете казались не чистыми, а болезненно-бледными, будто кости древнего чудовища. Колонны у парадного входа, увенчанные коринфскими капителями, напоминали застывшие пальцы, готовые схватить всякого, кто осмелится переступить порог.
Я вошла в одну из комнат, и дверь за мной глухо захлопнулась — будто сама собой. Сквозняк, бывает же такое. В просторном холле с мраморным полом в шахматной раскладке (белые и кремовые плиты, напоминающие зубы) царил полумрак. Сводчатый потолок с позолоченной росписью — сцены античных мифов — теперь выглядел угрожающе: фигуры богов и героев словно следили за мной, а витиеватые растительные узоры напоминали ядовитые лианы.
По бокам стояли высокие напольные вазы с засохшими цветами, чьи ломкие стебли напоминали когти. За стеклянными дверцами антикварных шкафов мерещились неясные тени. Лестница с резными перилами цвета слоновой кости и золочёными балясинами манила наверх, но каждый шаг по её ступеням отдавался в тишине гулким эхом, будто кто-то шёл следом.
Я прошла через арку в гостиную. Роскошь здесь казалась театральной, нарочитой — как маска, скрывающая гниль. Белоснежные диваны с бархатной обивкой хранили следы времени: местами ткань протёрлась, обнажая тёмное нутро. Золочёные кофейные столики с мраморными столешницами покрывала тонкая пыль, а тяжёлые шторы цвета слоновой кости с золотой вышивкой шевелились без ветра.
Над камином из белого мрамора с золочёной отделкой висел портрет женщины в старинном платье. Её глаза, казалось, провожали меня взглядом. Я невольно вздрогнула и поспешила отвернуться, проведя рукой по холодной поверхности камина. Позолота под пальцами ощущалась липкой, словно засохшая кровь.
Слева от гостиной находилась библиотека. Высокие книжные шкафы из белого дерева с золочёными накладками тянулись от пола до потолка, но многие полки зияли пустотами. Стеклянные дверцы шкафов отражали свет хрустальной люстры, рассыпая по стенам не золотистые блики, а острые, рваные тени. Мягкие кресла с кремовой обивкой стояли так, будто кто-то только что встал из них.
Я провела пальцами по корешкам книг — многие были покрыты слоем пыли, а тиснение на переплётах стёрлось, оставив лишь неясные символы. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом старого пергамента и чего-то ещё — сладковатого и тревожного, словно запахом разложения. Я любила читать, но эта библиотека вызывала во мне странное чувство: тревога смешивалась с восхищением.
Не став задерживаться в библиотеке, я прошла в столовую. Овальный стол из белого дерева с золочёной резьбой стоял в центре комнаты, но на его поверхности виднелись царапины и пятна, будто после какой-то борьбы. Вокруг него — дюжина стульев с кремовыми сиденьями и золочёными спинками; один из них лежал на боку, словно был опрокинут в спешке.
Над столом висела массивная хрустальная люстра, но несколько её граней были разбиты, и острые осколки стекла поблёскивали на полу. Стены украшали золочёные молдинги, местами потрескавшиеся и облупившиеся. В большом зеркале в золочёной раме я снова увидела своё отражение — бледное, испуганное лицо на фоне этой грандиозной, но умирающей роскоши.
Я пошла дальше. Кухня оказалась самым пугающим местом. Войдя в неё, я невольно отступила: пространство, некогда сиявшее белизной и золотом, теперь выглядело так, будто подверглось нашествию. Фасады шкафов — белоснежные, с золочёными ручками и карнизами — местами были исцарапаны, а позолота облупилась, обнажая тёмную древесину. Столешницы из белого мрамора с едва заметными серыми прожилками покрывали пятна и потёки, напоминающие засохшую кровь.
Даже мелкие детали внушали тревогу: золочёные подставки для ножей были перекошены, кремовые полотенца с золотой вышивкой висели на крючках, словно тряпки, а на открытых полках фарфоровая посуда с золочёным ободком была разбита или покрыта трещинами.
Я подошла к большому окну, из которого открывался вид на заросший, мрачный сад. Провела рукой по мраморной столешнице — та была ледяной, и на пальцах остался липкий налёт. Особняк больше не казался воплощением мечты. Он был ловушкой, мавзолеем былой роскоши, где каждая деталь шептала о тайнах, которые лучше не раскрывать. «Интересно... мама это видела? Или...» — подумала я.
Я резко развернулась, желая покинуть это место, но в глубине дома раздался скрип — будто кто-то медленно поднимался по лестнице. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Особняк не отпускал меня так просто. «Здесь что-то не так», — пронеслось в голове. Я задержала дыхание, обдумывая возможные варианты. Неужели всё настолько плохо?
Дверь со скрипом открылась. Это был отчим. Он стоял в проёме и улыбался мне — улыбка была ровной, но не достигала глаз.
— Так вот ты где, — произнёс он, медленно оглядывая помещение, а затем снова перевёл взгляд на моё лицо.
— Да... тут я, — ответила я тихо, стараясь унять дрожь в голосе.
— Элина, Элина, — он сделал шаг вперёд, внимательно изучая выражение моего лица. В его взгляде читалось что-то неуловимое, почти хищное. — Неужели ты думаешь, что я способен на что-то дурное? Дорогая, это всего лишь кухня. Возможно, наши повара что-то готовили и оставили всё в таком виде.
— Где мама? — спросила я, стараясь не выдать своего беспокойства.
— Кстати о ней. Она очень переживает за тебя, поэтому попросила поговорить с тобой.
— Я не хочу с тобой разговаривать, — твёрдо сказала я.
Отчим слегка склонил голову, словно изучая меня.
— Ладно. Не хочешь сегодня — поговорим завтра, доченька. Я же хочу как лучше для вас с мамой. Давай не будем ругаться. Ты, наверное, очень устала с дороги. Горничная проведёт тебя в твою комнату. Отдохни и восстанови силы. Личный врач нашей семьи навестит тебя после того, как ты отдохнёшь и выспишься, — сказал он и развернулся, чтобы уйти.
Я молчала, переваривая услышанное. Что это было? Попытка примирения? Или очередной ход в какой-то непонятной игре? Мысли метались, но я старалась сохранять спокойствие.
В голове постепенно складывался план. Я не откажусь от своей мечты — поступлю в колледж на бюджет, добьюсь всего сама. Этот дом, его роскошь и давление не сломают меня. Но пока нужно быть осторожной. Притвориться, что я смирилась, — чтобы выиграть время.
Вздохнув, я кивнула самой себе и направилась вслед за появившейся горничной. Шаги эхом отдавались в пустом коридоре, а взгляд невольно цеплялся за детали: потрескавшуюся позолоту, пыльные портреты на стенах, паутину в углах. Особняк наблюдал за мной — и я знала, что он ещё не раскрыл всех своих тайн.