Двойное Чувство

Я проснулся от того, что череп будто раскалывался пополам. Резкая, пульсирующая боль пронзала виски, отдавая в затылок и сжимая лоб стальными тисками. Я застонал, прижав ладони к голове, пальцы впились в волосы, будто пытаясь физически удержать череп от разрушения. 

— Лу? 

Голос Мариуса пробился сквозь туман боли. Я не мог ответить — только сжался сильнее, свернувшись калачиком на кровати. Простыня была мокрой от пота, а воздух в домике казался густым, тяжёлым, пропитанным запахом дерева и чего-то ещё — может, страха, может, отчаяния. 

— Лу, что случилось? 

Он уже сидел рядом со мной на полу, его пальцы осторожно коснулись моего плеча. Я приоткрыл глаза — его лицо было размытым из-за слёз, но я видел, как его брови сведены от беспокойства, губы плотно сжаты. 

— Всё... нормально, — прошептал я, но голос предательски дрогнул. 

Я попытался подняться, опираясь на локоть, но в тот же момент боль ударила с новой силой. Мир потемнел на секунду, и я рухнул обратно на подушку, стиснув зубы, чтобы не закричать.  

— Жди. 

Одно слово — и Мариус сорвался с места. Я услышал, как дверь домика распахнулась, как его быстрые шаги затихли вдали. 

Я остался один. 

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, резал глаза. Я повернулся лицом к стене, прижав ладони к вискам. Слёзы текли сами по себе — не от эмоций, а от невыносимой боли. Они были горячими, солёными, оставляли мокрые следы на подушке. 

"Что со мной? Почему так больно?"

Мысли путались, как будто кто-то ворошил их раскалённой кочергой. Я закрыл глаза, но даже в темноте боль не утихала. 

Шаги. Быстрые, прерывистые. Дверь распахнулась с таким шумом, что я вздрогнул. 

— Лу, вот, пей. 

Мариус опустился передо мной на колени, его дыхание было частым, прерывистым — он бежал. В его руке была таблетка и стакан воды. Я с трудом приподнялся, опираясь на его плечо, и проглотил лекарство, запивая большими глотками. Вода была прохладной, почти ледяной, и на мгновение это принесло облегчение. 

— Спасибо, — прошептал я, падая обратно на кровать. 

— Ты... ты в порядке? — он всё ещё тяжело дышал, его пальцы сжали край моей подушки. 

— Голова... я не думал, что может болеть так сильно. 

Мариус провёл рукой по своему лицу, смахивая пот. Его футболка прилипла к спине, волосы растрепались от бега. Он выглядел... испуганным. 

— Я сбегал к Алине, — сказал он, отодвигая стакан. — Сказал, что тебе плохо. Она разрешила нам остаться в домике. 

— А... а другие? 

— Том уже ушёл, его нет. 

Я кивнул, но даже это движение вызвало новую волну боли. 

— Алина сказала сходить к медсестре, взять таблетку. Если станет хуже — сразу к ней. 

— А если... не станет? 

— Тогда просто отлежимся. 

Он улыбнулся, но улыбка была напряжённой. Его глаза бегали по моему лицу, будто искали признаки ухудшения. 

Я не осознавал, что делаю, пока мои пальцы не сомкнулись вокруг его запястья. 

— Спасибо, Мари... ты лучший. 

Его кожа была тёплой, слегка влажной от бега. Он замер, затем медленно развернул ладонь и сжал мою руку в ответ. Его пальцы были сильными — неожиданно твёрдыми для такого худого парня. 

— Не благодари, — он улыбнулся по-настоящему теперь, его глаза блестели. — Ты бы для меня то же самое сделал. 

Я не ответил. Потому что в этот момент, сквозь боль, сквозь туман в голове, я вдруг осознал — да, сделал бы. Без раздумий.

И это испугало меня больше, чем любая головная боль.  

Мариус сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к моему матрасу. 

— Спи, если хочешь. Я побуду тут. 

— Ты... ты же можешь пойти к остальным. 

— Не могу. 

— Почему? 

— Потому что не могу. 

Он сказал это так просто, будто это был закон природы. Солнце, поднимающееся по утрам. Дождь, идущий осенью. Мариус, сидящий у моей кровати, когда мне больно.

Я закрыл глаза. Боль потихоньку отступала, но в груди стало тесно от чего-то нового. 

Домик был тихим. Где-то за окном кричали ребята, смеялась Эмили, но здесь, внутри, был только лёгкий скрип половиц под весом Мариуса, его ровное дыхание. 

Он пахнул бегом, летним ветром и чем-то ещё — своим, особенным. Не духами, не гелем для душа. Просто... он. 

Я вдыхал этот запах, и боль отступала ещё немного. 

"Почему он остался?"

"Почему мне так спокойно, когда он рядом?"

"Почему его рука на моей казалась... правильной?"

Я прикрыл глаза рукой, стараясь загнать эти мысли обратно в самый тёмный угол сознания. 

"Нет. Нет-нет-нет. Это просто дружба. Только дружба."

Но тогда почему, когда он сжал мою руку, сердце забилось чаще? 

Лекарство начало действовать. Боль превратилась в тупую, далёкую пульсацию. 

— Лу? — Мариус повернулся ко мне. 

— М-м? 

— Лучше? 

— Да... спасибо. 

Он кивнул, и его пальцы снова нашли мои, сжали на секунду. 

— Спи. Я никуда не уйду. 

И я уснул. 

Без кошмаров. Без боли. 

— Двигайся, — резко сказал Мариус, его пальцы сжали моё плечо, помогая мне перевернуться на бок. 

Я послушался, хотя каждое движение отзывалось новой волной боли в висках. Глаза слезились, и я едва различал его лицо — только смутные очертания острых скул, тёмных бровей, сведённых в тревожной складке. 

— А ты у нас послушный, да? — вдруг рассмеялся он, и его смех, такой знакомый, такой *Мариусовский*, прозвучал в тишине домика, как колокольчик. 

Я хмыкнул, прикрывая глаза ладонью. 

— Тебе просто повезло, что я сейчас не в состоянии... 

— В состоянии чего? — он наклонился ближе, и я почувствовал его дыхание на своей щеке — тёплое, с лёгким мятным привкусом жевательной резинки. 

— В состоянии врезать тебе за такие шутки. 

Он рассмеялся снова, и этот звук, такой живой, такой *настоящий*, казалось, на секунду разогнал туман в моей голове.   

Потом всё произошло как в тумане. 

Мариус залез ко мне на кровать. Не *сел рядом*, а именно *залез*, растянувшись во всю длину, его ноги под одеялом случайно зацепились за мои. Он потянул меня к себе, и я, не сопротивляясь, уткнулся лицом в его грудь. 

Он пахнул... 

Боже, *как он пах*. 

Не парфюмом, не гелем для душа, а чем-то глубже, чем-то *его*. Солнцем, впитавшимся в кожу за эти дни в лагере. Чем-то древесным, тёплым, как дым от костра. 

Его рука осторожно легла мне на голову, пальцы запутались в моих волосах, медленно, так медленно поглаживая, будто он боялся сделать больно. 

— Расслабься, — прошептал он, и его голос гремел у меня прямо над ухом, потому что моё левое ухо прижималось к его груди, и я слышал, как бьётся его сердце. 

Быстро. 

Слишком быстро для человека, который просто успокаивает друга. 

— Что-то странное—

вырвалось у меня. Я не планировал это говорить. Слова выскользнули сами, как будто боль сняла все фильтры. 

Мариус замер, его пальцы остановились в моих волосах. 

— Что странного? 

— Как мы... — я проглотил комок в горле, — как мы себя ведём друг с другом. 

Тишина. 

Где-то за окном кричала чайка. Ветер шевелил листья берёзы прямо за стеной домика. Сердце Мариуса под моей щекой забилось ещё чаще. 

— Да, есть такое, — наконец сказал он, и его голос звучал слишком ровно, слишком осторожно. — Но давай пока просто забьём. Спи, тебе отоспаться нужно. 

— И то верно, — я закрыл глаза, чувствуя, как его пальцы снова начинают двигаться в моих волосах. — Потом договорим. 

— Конечно, конечно... — он ответил так, будто совсем не хотел продолжать этот разговор. 

Мы уснули. 

Вопреки логике, вопреки всему — обнявшись. 

Я проснулся от того, что солнце било мне прямо в лицо — шторы мы не задернули. Голова больше не болела, но тело казалось тяжёлым, наполненным теплом. 

Потому что я всё ещё лежал на Мариусе. 

Его рука обнимала меня за плечи, моя — цепко вцепилась в его футболку. 
Я не осмелился пошевелиться. 
И тогда... 

Он поцеловал меня в макушку. 

Легко. 
Мимоходом. 
Как будто так и надо. 
Как будто это было нормально. 

Я не спал. 

Я почувствовал этот поцелуй. 

Каждый нерв в моём теле взвыл. 
Где-то в глубине груди что-то сжалось — то ли от страха, то ли от чего-то другого, чего я не смел назвать. 
Но хуже всего было то, что... 
Мне это понравилось. 
Его губы были тёплыми, мягкими. 
Его дыхание смешалось с моими волосами. 
И самое ужасное — я хотел, чтобы он сделал это снова. 

"Нет. Нет-нет-нет."

Я впился пальцами в его футболку, чувствуя, как предательское тепло* разливается по всему телу. 

"Это неправильно. Это ненормально. Я не..."

Но когда он осторожно приподнялся, стараясь не разбудить меня, я чуть не застонал от потери его тепла. 

И тогда я окончательно понял... 

Я пропал.

Мы проспали весь день. 

Солнце успело пройти по небу, оставив после себя лишь тёплые мазки заката на стенах домика. Воздух стал гуще, наполнился вечерней прохладой и запахом сосны, ворвавшимся через приоткрытое окно. Где-то за стенами слышались голоса ребят, возвращающихся с ужина, смех, чьи-то шаги по гравию. 

Мариус осторожно приподнялся, стараясь не разбудить меня. Его рука, лежавшая на моей спине, медленно скользнула вниз, пальцы слегка дрожали, будто боялись сделать лишнее движение. Он задержался на секунду, его дыхание стало чуть глубже, будто хотел что-то сказать, но передумал. 

Я притворился спящим. 

Он встал, его тёплое место рядом со мной тут же заполнилось холодком. Дверь скрипнула, и он исчез. 

Я открыл глаза. 

"Что теперь?"

Он вернулся через двадцать минут. За это время я успел пережить все возможные варианты развития событий — от полного игнорирования того поцелуя до... чего-то, о чём я даже думать боялся. 

Дверь открылась тихо, но я снова притворился спящим. 

Мариус задернул шторы, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, когда он подошёл к своей кровати и сел на край. 

— Ты чего убежал? — не выдержал я. 

Он вздрогнул так сильно, что кровать скрипнула. 

— Ааа... да я просто ходил до вожатых, — его голос звучал неестественно высоко. — Доложил, что всё в порядке. 

Я перевернулся на бок, чтобы посмотреть на него. В полутьме его лицо было размытым, но я видел, как он напряжён, как его пальцы сжимают край матраса. 

Внутри меня бушевала буря. 
Тот поцелуй.
Его губы на моих волосах. 
Как мне это... понравилось. 
Я не знал, что делать. Что сказать. Как вообще смотреть на него теперь. 

— Давай ложись ко мне, — сорвалось у меня, голос дрогнул на последнем слове. 

Тишина. 

Мариус замер, будто не понял. 

— Что? 

— Ложись ко мне, — повторил я уже увереннее. 

Он не двигался. 

— Ты уверен? 

— Да. 

Он медленно, будто боясь спугнуть момент, перешёл на мою кровать. Пружины скрипнули под его весом, и он лёг рядом, оставив между нами небольшой зазор. 

Я должен был разрядить обстановку. 

— А ты у нас послушный, оказывается? — я ухмыльнулся, повторяя его же слова. 

— Для тебя можно, — ответил он без паузы, и его голос звучал слишком серьёзно для шутки. 

Моё сердце пропустило удар. 

Я не нашёлся, что ответить, поэтому просто крепче обнял его, притянув к себе. Его тело было тёплым, твёрдым, настоящим. Он не сопротивлялся, его рука легла мне на спину, пальцы слегка впились в ткань футболки. 

— А тебя не смущает, что Том почти у нас в домике не ночует? — спросил я, пытаясь перевести тему. 

— Ну, если ему так нравится, то без разницы. 

— Мне кажется, ему "мы" не нравимся. 

Мы засмеялись. 

Но в этом смехе было что-то нервное, что-то натянутое. 

Мы разговаривали. 

О чём-то неважном. О лагере. О вчерашних прятках. О том, как Эмили приставала к Мариусу. 

Но ни один из нас не затронул главного. 

Не сказал ни слова о том, как спали в обнимку. 

О том, как он поцеловал меня. 

О том, как я не смог забыть это ощущение. 
Постепенно разговор угас, и мы уснули. 

Снова вместе. 
Снова обнявшись. 

Но теперь я знал — что-то изменилось. 

Что-то, что уже нельзя игнорировать. 

Перед самым сном, когда дыхание Мариуса стало ровным и глубоким, я приоткрыл глаза. 

Его лицо было так близко. 

Ресницы отбрасывали тени на щёки. Губы слегка приоткрыты. 

И я понял. 
Я боялся этого. 
Боялся того, что чувствовал. 
Но больше всего я боялся... 

Что когда-нибудь это закончится.