Под шум помех

Раньше мне было интересно, что чувствует человек за пару секунд до собственной смерти. Теперь мне казалось, что я застыл в этих секундах и проживаю их уже несколько лет. Полуживой. Полумёртвый. Полуреальный. С огромной тяжестью открываю глаза и смотрю в потолок. Ничего не чувствую. Ни о чём не думаю. Не вижу в этом смысла.

Ощущаю, как возле меня шевелится одеяло. Краем глаза замечаю ЕЁ, лежащую рядом со мной. Каким-то образом она умудрилась уместиться со мной на одноместной кровати между мной и стенкой и теперь молча смотрела на меня. Зачарованно и наивно. Я долго не решался посмотреть на неё в ответ. А когда перевёл взгляд, она улыбнулась. И я погиб второй раз. Или третий?.. Или десятый?.. В сердце уже так много трещин, что я устал считать, на сколько осколков оно разобьётся в следующий раз.

Мы смотрим друг другу в глаза на расстоянии десяти сантиметров. Её зрачки расширены, она бегает глазами по моему лицу, иногда останавливаясь на губах. Я знаю, чего она хочет. Давно уже знаю. Ещё с тех пор, как она стала отшивать парней под предлогом, что у неё есть парень. Ещё с тех пор, как назвала своего «парня» моим именем.

Ты прекрасна, Аделина… Ты настолько прекрасна, что мой мозг, не в силах устоять перед твоей улыбки, стремится забыть её быстрее остальных. Ты настолько прекрасна, что я теряю тебя с первой же нашей встречи. Ты настолько прекрасна, что я ненавижу себя. Я мог послать тебя в первый же день. Ты бы поплакала пару дней, а я бы выпил пару бутылок коньяка в местно дерьмовом баре. На этом бы всё закончилось. Но я знаю тебя почти целый год, и не знаю никого лучше. Я вижу, как дрожат твои руки при виде меня, но не вижу в себе сил перестать делать тебе больно. А ты такая прекрасная, Аделина… А я такой слабак.

— Я нашла видео, как делать журавликов из бумаги. Предлагаю достать пачку салфеток и сделать целую стаю. Не знаю, зачем, но твоей квартире явно не хватает журавликов.

Улыбаюсь. Не сдерживаюсь и касаюсь её волос, заправляя их ей за ухо. Кладу руку на её шею, большим пальцем поглаживая мягкую щёку с парой мелких веснушек.

— Мы же… — её взгляд стал более растерянным. И мне это нравится. Ей тоже, — сегодня никуда не идём?

— Нет, — говорю тихо, почти шёпотом. — Больше никуда.

Пододвигаюсь ближе и наконец делаю то, чего желал уже очень долгое время. Целую её, собрав с самых дальних уголков души последние остатки нежности. Её губы мягкие, робко дрожащие от томительного ожидания. Она хотела этого дольше, чем я. Она всегда чувствовала больше, чем я. Она всегда была лучше, чем я. Ладонью ощущаю, как румянец приливает в её щекам. Чувствую себя мучеником, долго бродившим по засушливой пустыне. И вот, когда мне наконец дают флягу с водой, я испиваю её неспеша. Наслаждаюсь каждой каплей. Отрываюсь от неё лишь на миг, но она снова прижимается ко мне, углубляет поцелуй, крепко сжимая в маленький кулачках мою майку.

Слишком нежная для меня.
Слишком прекрасная для меня.
Слишком живая. Для меня.

Когда мы отстраняемся друг от друга, тишина, прерываемая нашим быстрым от волнения дыханием, режет уши. Я не решаюсь открыть глаза. Не решаюсь посмотреть на неё. Мы всё ещё близко друг к другу, всё ещё касаемся друг друга. Я всё ещё чувствую вкус её жадных нетерпеливых губ. Мне становится так спокойно, словно всё, что так сильно терзало, наконец вышло из моей головы.

Она всегда любила сладости, а я всегда любил подсовывать ей их в рюкзак, даже когда она говорила, что начинает худеть. Она всегда любила смотреть на птиц в небе, а я всегда любил рассматривать её лицо в этот момент. Она любила фильмы. Настоящие, живые. Чтобы не верить в фальшивую любовь, а чтобы научиться её чувствовать на самом деле. Она любила меня. А я… Я слабак

Она здесь. Дышит мне прямо в губы, робко касается  рукой моего лица. Она здесь. Я чувствую жар от её тела, ощущаю запах её нежных духов, ладонью чувствую её нежную бархатную кожу, но слышу…

Шум помех.

Я открываю глаза.

И мысленно ставлю крестик в календаре на завтра. Этот день станет днём моей смерти.

Я не вижу её… Я не вижу ни одного участка её тела. Лишь силуэт — скопление глюков и бесцветных пикселей. Лишь её чёрные короткие кудряшки небрежно лежат на моей подушке  Я не слышу её… Не слышу ни одну нотку её голоса. Лишь её дыхание остаётся на моей коже. И я понимаю, что это был последний раз, когда я видел черты её лица.

Вот и всё, Аделина… Ты просила сказку с хорошим концов, а я снова просто вырвал последние страницы. Ты молчаливо просила не делать тебе больно. А мне придётся вырвать своё сердце из груди, чтобы оно забыло тебя быстрее, чем мозг.

Я долго смотрел на неё. На то, что от неё осталось. Она провела пиксельной рукой по моему лицу, и в этот раз я не почувствовал даже прикосновение. Даже моя кожа забыла её…

Острый ком застрял в горле. Если бы она не смотрела на меня, я бы закричал. Я бы разнёс весь дом, я бы вонзил пару ножей в руку, чтобы хоть так перекрыть те ужасные чувства, что я испытываю. А я ведь знал… С самого начала понимал, что так всё и будет. Слабак, слабак, слабак… Ты правда думал, что в этот раз повезёт? Правда надеялся, что это всё просто временная болячка? Какой же идиот…

Кажется, я всё ещё не верю в происходящее. Не показав ни одну эмоцию на своём лице, сел на край кровати спиной к ней. Чтобы не видеть то, как я её не вижу… Чтобы не слышать то, как она онемела.

— Нам лучше больше не видеться, Аделина, — самые горькие слова за всю мою жизнь.

Ответа я и не жду. Знаю, что всё равно не услышу. Даже не хочу представлять, что она испытывает в этот момент. Посчитала это шуткой? Испугалась? Как бы там ни было, ей будет лучше без меня. А лучше — с кем-то другим. Она хорошая, она точно не пропадёт. А я тянуть её с собой в бездну больше не хочу. И не смогу.

Закуриваю сигарету, открываю окно и сажусь на подоконник, свесив ноги на улицу. Сгусток белого шума слышится где-то за моей спиной. Силуэт подходит ко мне. Сначала она садится рядом — видимо, что-то мне говорит. Потом кладёт руку мне на плечо. Я не чувствую. Безразлично смотрю на крыши домов и выпускаю дым сигареты. Сегодня он кажется мне особенно горьким на вкус. Словно табак смешали с частью моего сознания. А там только гниль… Силуэт делает резкий рывок рукой. Похоже она дала мне пощёчину, но я даже её не почувствовал. Ни её, ни боли, которую так боялся.

Я не чувствовал больше ничего.

Она ушла. Я услышал, как она собрала вещи и как хлопнула входной дверью. Я услышал, как пустота снова поглотила мой дом и тепло выветрилось через открытое окно. Теперь здесь снова только дым и мои бесконечные безнадёжные попытки открыть глаза и увидеть мир без системных ошибок.

*****

У меня больше не было никаких сожалений. Я больше не терзал себя, не мучался, не мечтал и не надеялся. У меня больше не было ни друзей, ни амбиций. Каждые несколько минут мне звонили из института. Видимо, собирались позвать меня на серьёзный разговор в честь моего отчисления. Избиение студента — неплохой повод для того, чтобы город посчитал тебя опасным психом, а универу такая репутация уж точно не нужна.

Где-то в паре кварталов от моего дома слышался рёв полицейской сирены. Что-то мне подсказывает, что это по мою душу.

Я достал пистолет, спрятанный под горой одежды в нижнем ящике тумбы. Ещё когда мы с Грэгом были настоящими друзьями, он принёс мне в рюкзаке два ствола. Один для себя, а другой — похвастаться. Он всегда был психом, но тогда его сумасшествие хоть как-то было под контролем. Где он нашёл оружие — не знаю. Сказал что-то про знакомых своего отца.

Я не умел стрелять. Знал только, как его заряжать и как нажимать на спусковой крючок. Впрочем, этого мне хватит.

Наверное, многие задавались вопросом, какой же у них предел. В каком момент отчаяние побеждает? В какой момент ты понимаешь, что это конец? Я пришёл к этому, только когда моя жизнь уже сцепила свои скользкие костлявые пальцы на моей шее. Чувства ушли на второй план. Остался только холод и мёртвое безразличие.

— Райт! Сегодня же у нас нет приёма, — удивлённо заявил психолог, когда я вошёл в его кабинет.

Я молчал. Я не видел никакого смысла говорить ему что-то. Не видел смысла тратить на него ещё час своего времени. Я уже точно знал, для чего я пришёл.

— Ну ты присаживайся! Я рад, что ты захотел посетить дополнительный сеанс. 

Он улыбался… В какой-то момент мне стало его жаль, но я тут же зарезал эти чувства внутри себя. Больше ничто меня не тронет. 

— Выглядишь… скверно. Ты принимал таблетки?

Нет. Я не пил их уже несколько дней, но я рад этому. Трезвость ума подарила мне возможность увидеть реальную ситуацию. Я забываю этот мир, и никакие пилюли это не остановят. Лишь продлят мои мучения.

Молчу. Стою у двери, сжимая рукоятку пистолета за спиной. Лицо мужчины расплывается каждые несколько секунд. Все его слова, все его действия… Я смотрел на него и испытывал неостановимое дежавю от каждого издаваемого им звука. Всё это время я слушал пустоту. Психолог не реален. Он, как и многое другое — просто плод моего больного разума.

— Ты в порядке, Райт?

Чёртов ты глюк. Ты ещё смеешь спрашивать, в порядке ли я.

Делаю несколько шагов в его сторону. Останавливаюсь у стола и смотрю в упор на существо, которое уже не могу назвать человеком. Он тоже покрывается пикселями, но пока ещё не полностью. Он тоже расплывается и сливается с мебелью за своей спиной. Тоже забывается.

Всё это время… Я слушал свои же глюки всё это время. 

«Просто…чувствуй»

Я закрываю глаза. Внутри меня целая буря, но вместе с тем и полная пустота. Мне не больно. Не страшно. Я слышу лёгкие помехи. Я чувствую… что один. Чувствую, что обязан сделать это. Медленно поднимаю руку с пистолетом. Я не слышу, что говорит психолог. Судя по голосу, он напуган, но мне плевать, что чувствуют глюки. Они уничтожили меня, я уничтожу их. 

Открываю глаза. Зажимаю спусковой крючок.

Выстрел.

«Просто… чувствуй»…

Тишина… Вдруг всё прекращается, все глюки словно решают дать мне передышку, дать возможность осознать то, что я сделал. Его кровь брызнула на шторы, заляпала собой стол и чёртову кружку на чёртовом подоконнике. Дыра во лбу. Кровавая лужа растеклась по полу возле стола. Тишина…

Я застыл на месте, продолжил смотреть на мёртвое тело. Я ждал. Ждал, когда всё вокруг покроется пикселями, исчезнет и покажет мне реальное место, в которое я ходил всё это время. Ждал… Минута. Две. Три. Но труп так и остался трупом, кабинет психолога так и остался кабинетом.

Этот человек всё-таки был реален.