Под шум помех

Во мне всё поменялось местами. Страх сменился на волнение, волнение — на растерянность. Я смотрел на цифры и как будто не понимал, что они значат, настолько не мог поверить в увиденное. Пухля уже убежал на кухню и, видимо, принялся разрывать пакет с печеньями. Да на здоровье. Мне уже было не до него. Я  уже судорожно набирал номер на телефоне, несколько раз перепутав цифры. 

 Я не заготавливал речь, не думал о том, кто же может взять трубку. У меня в голове не было ни единой идеи того, что я буду спрашивать и говорить, но что-то очень сильно тянуло меня к телефону.

Набираю номер. Подношу мобильник к уху. Замираю. Не слышу даже своё сердцебиение. Лишь стук секундной стрелки на механических часах сводит с ума. И гудок… О Боже, этот гудок… Настолько томительный и пугающий, но вместе с тем до чёртиков завораживающий.

— Да? — раздаётся на том конце провода, и я, кажется, теряю связь с реальностью. В этот раз — не буквально. — Алло? — переспрашивает женщина, а я нахожу в себе силы только стереть пот со лба.

— Алло! Господи… Я… Я нашёл Ваш номер телефона в альбоме для фотографий. Прошу, скажите, как Вас зовут.

— А с кем я говорю? — её голос настороженный. Теперь я лишний раз боюсь спугнуть её.

— Райт. Меня зовут Райт Дженкинс. Как Ваше имя?

— Добрый день. Я… — она что-то говорит, но вместо её слов я слышу шум…

— Просите, я не расслышал. Повторите ещё раз.

— Я говорю, меня зовут… — я снова слышу помехи. Я не знаю, это перебои связи или… со мной.

— Что? Алло? Алло!

Она сбрасывает трубку, и я слышу только режущие уши и сердце гудки. Они словно предсмертный счётчик. Ту-у-у-у… Ту-у-у-у… Ту-у-у-у… И я понимаю, что это был последний шанс.

Нервно набираю номер ещё раз, но теперь даже вместо этих мерзких гудков слышу только белый шум и осознаю, что проблема не в связи, а в моей голове.

— Нет-нет-нет… Только не сейчас… Чёрт возьми, не сейчас!

Набираю номер снова и снова. Результат тот же. В итоге просто швыряю мобильник в стену от эмоций, разрывающих мне грудь. Сердце наизнанку… Кровь хлещет из него, заливая весь пол, и словно поскальзываюсь на ней, словно разбиваю голову о перила лестницы на чердак. Словно умираю, но продолжаю дышать отравленным воздухом. Срань! Я пальцами впиваюсь в волосы, непроизвольно пытаюсь их вырвать из дурной головы, в которой поселился вирус, медленно уничтожающий весь мой мозг. Сползаю по стене, сажусь на пол… Нет шансов. Больше нет никаких шансов. Больше нет выхода. Больше нет.

Подохну здесь, как облезлый кошак. В беспамятстве и холоде. В полном одиночестве и забвении. Самое страшное то, что я уже готов… И мысленно подбираю себе похоронный костюм под цвет телевизионных помех. 

Ко мне снова подбегает Пухля. Он понимает, когда мне плохо. Я поднимаю взгляд, и вторая волна боли разносится по телу. Я не вижу свою собаку. Я только слышу её отчаянный лай и вижу силуэт, который то и дело глючит и размывается. Неужели это из-за того, что я не принял таблетки? И существо, которое, казалось, навеки будет со мной, стало забываться… Только не ты, мой милый друг… Черт возьми, только не ты…

Глажу его по голове. Закрываю глаза. «Ты неправильно смотришь, — говорила Аделина. — Нужно не глазами. Просто… чувствуй».

И я представляю его рыжую шёрстку с белыми пятнами у морды и живота. Его маленький хвост-пропеллер, его глаза. Мне они представляются целыми и здоровыми. В голове вырисовывается чёткая картинка, и я будто снова вижу его. Улыбаюсь… Впервые за долгое время делаю это искренно.

По квартире разносится дверной звонок. Он тихий и нерешительный, так что я уже догадываюсь, кто пришёл меня навестить. Медленно поднимаюсь с пола, надеваю первую попавшуюся домашнюю футболку, чтобы ОНА не увидела порезов на боках и ключицах. 

Только открываю дверь и моментально застываю в ступоре.  Аделина стоит на лестничной площадке в ободранной домашней одежде. Её лицо красное и опухшее от слез. Она уже практически не плачет, но видно, что максимум минут двадцать назад разрывалась от непрерывных рыданий. От её измученного вида что-то больно колит в груди. 

Я не нахожу слов.
Я не знаю, что спросить.
Потому беру её за руку, завожу в квартиру и заключаю в крепких объятиях. Она поддаётся мне без возражений. Без истерики. Теснее прижимает к себе, и я понимаю, что должно было случиться действительно что-то плохое, чтобы самый светлый человек земли задыхался от боли.

Мы познакомились с ней чуть меньше года назад. Я был на первом курсе экономического института, а она еще училась в восьмом классе. В школе в знак поддержки будущим студентам у них провели мероприятие, по правилам которого ученики должны были прийти на место работы, о котором мечтают, и провести там несколько часов или целый день. Аделина мечтает стать преподавателем в университете. Ей предоставили возможность побыть в этой роли и провести одну пару для студентов. Чтобы было менее волнительно, её отправили к первокурсникам.

К нам.

Ко мне.

Она сильно переживала, постоянно запиналась, вызывая у меня и у всех моих одногруппников улыбки. Никто над ней не подучивал и не смеялся — слишком уж она милая и маленькая. В четырнадцать лет у неё ещё были длинные волосы, так что от нервов она постоянно поправляла их или своё платье в клеточку. Я отчётливо помню цвет её туфель, когда она пришла к нам. Помню потому, что именно они в тот день заглючили. В тот момент я сразу понял — с этой девчонкой меня ничто и никогда не свяжет, раз она при первом же взгляде начала «забываться».

Но вот настало первое сентября… Второй курс. Я увидел её на линейке в дурацком костюме пчёлки с вязанным лукошком вязаных цветов. Она подрабатывала аниматором на линейке у школьников, которых привели к нам в институт показать «их будущее». Дети ушли, линейка закончилась. Пчёлка осталась. Я собирался попить воды перед уходом домой. И если бы не чёртова дверь в женский туалет… Если бы не дверь, открывшаяся от порыва ветра или каких-то потусторонних явлений… Я бы не знал Аделину. Я бы не знал, как много всего может находиться в голове пятнадцатилетней школьницы.

Она зашла в туалет, чтобы снять с себя костюм. Но он большой и жаркий. Как бы она ни пыталась дотянуться до молнии на спине, у неё выходило только страдальчески кряхтеть и вертеться на месте.

— Помочь? — спрашиваю, чуть приоткрыв дверь.

Аделина резко дёрнулась в мою сторону, напугано и по-детски выпучив глаза. Моментально покраснела от смущения.

— Я… Наверное… Да.

Улыбаюсь. Не искренно, но просто чтобы она расслабилась. Подхожу к ней, расстёгиваю молнию от самой шеи почти до ног. Ткань костюма раскрывается, оголяя её кожу на  белоснежной гладкой спине с парочкой маленьких тёмных родинок. Обращаю внимание на застёжку её чёрного лифчика. Это вызывает у меня ожидаемую реакцию. Ну, а у какого бы парня не вызвало? 

— Ты свободна, пчёлка, — после этих слов удаляюсь, чтобы больше её не смущать, но…

— Подожди, — останавливает меня. Всего одно слово, а какая длинная история с него начинается… — У вас очень большой институт. Можешь показать выход? А то я немного заблудилась.

А теперь эта девушка стоит у меня в квартире и тихо рыдает на моём плече. Всем, наверное, знакомо чувство, когда рядом с человеком даже не хочется что-то говорить. Вы просто молчите, и в это молчание вкладываете намного больше смысла, чем во все существующие слова мира.

Я заварил ей крепкий чай, нашёл соленые орешки и выложил печенье, до которого Пухля всё-таки не успел добраться. Сидел напротив, всматривался в боль в её глазах, пока она полностью не перестала реветь. Всё, что она мне сказала — «родители». И этого достаточно. Я не стал задавать вопросов. Она не из тех людей, которые ищут жилетку, чтобы выговориться. Она из тех, кто просто хочет, чтобы кто-то был рядом.

Пока она допивала чай, я вернулся на чердак. Сложил все фотографии в кучу, положил их обратно в альбом и в коробку. Вклею их чуть позже. Всё равно теперь у меня достаточно времени.

— Что ты теперь собираешься делать? — спрашиваю это, когда замечаю, с какой пустотой и безразличием она смотрит в окно.

— Не знаю. Я уже ничего не знаю… Может, попрошусь к подруге.

— Ты можешь пожить у меня, — от этих слов её внимание моментально переключается на меня. В её глазах какая-то потерянность и сомнения. — Не переживай, приставать не буду.

— Ты не шутишь? Клянусь, я побуду всего пару дней. Мне только чтобы успокоиться.

— Живи сколько посчитаешь нужным.

Я сразу заметил, как она расцвела. Стала разговорчивые, рассказала немного о школе и о том, как вступила в какой-то кружок по бисероплетению. Весь её былой депрессивный настрой почти сразу улетучился. Несколько раз ей на телефон кто-то позвонил, но она отклонила вызов, увлёкшись нашим разговором. В этот момент мне в голову пришла идея.

— Тебе просто нужно позвонить по этому номеру и узнать имя хозяина телефона, — уговаривал её я, настойчиво указывая на номер на фотографии. Если уж я не могу услышать это, то пусть услышит она. Лишь бы только потом её голос не превратился в белый шум, когда она начнёт пересказывать разговор. — Пожалуйста, это важно для меня.

— Почему ты сам не можешь?

Внезапно в голову стрельнула острая боль, а в глазах абсолютно всё превратилось в помехи. Это произошло всего на долю секунды, но от этого у меня начался громкий гудок в ушах, будто возле меня взорвалась бомба. Зажмурил глаза, потряс головой.

— Райт, ты в порядке?

— Да, я… Просто сделай то, о чём я прошу.

Она послушно набрала номер, приложила телефон к уху. Её молчание угнетало и разрывало меня на части. Эти несколько секунд ожидания были невыносимыми. А потом в голову стрельнула такая же волна боли и глюков.

— Гудки, — она опустила телефон и пожала плечами.

— Позвони ещё раз. 

— Нет, дело в другом… Этого номера нет.

— Попробуй, Аделина! Просто позвони ещё раз! — от эмоций я немного повышаю на неё голос, потирая виски.

— Райт! — строго прерывает меня она, а потом чётко произносит каждое слово тоном тише. — Этого номера просто не существует.

А я снова обманул сам себя. А я снова повёлся на лживые надежды. Снова поверил в реальность, которую создал мой больной мозг. Хуже всего это осознание, что твоё же тело пытается тебя изжить. Я смотрю на девушку перед собой. Всё те же короткие черные кудряшки, всё те же большие голубые глаза, сильно обведённые карандашом и тенями, всё те же пухлые красные губы. А я уже не уверен, что это та Аделина, которую я видел в институте. Уже не уверен, а видел ли я её вообще когда-либо в реальности. Но ведь… Я же обнимал её. Выходит, она настоящая.

«Смотри не глазами…»

— Переверни фото, — прошу её, и она слушается. — Что ты видишь?

— Женщину?

— Какая она? Опиши её.

— Но ты ведь сам знаешь, — непонятливо хмурится. Нет, Аделина… Я понятия не имею… Но если скажу тебе об этом, ты тоже поверишь в байки о том, что я наркоман. Ты очень многому понапрасну веришь.

— Мне интересно, какой её видишь ты.

— Ну… Мне кажется, она уставшая. Длинные волосы, тонкие губы и нос. Выразительные скулы и острый подбородок. Выглядит сильной женщиной, но очень печальной, — я слушал её с закрытыми глазами. Пытался в деталях представить лицо женщины, её взгляд, чтобы попытаться вспомнить или «увидеть» заново. — Знаешь, такие люди обычно очень несчастны. Это твоя мама? Ты говорил, она пропала без вести.

— Да. Я думал, смогу что-то найти, если позвоню по этому номеру.

— У тебя там лестница на чердак опущена. Ты там взял фото?

Я успеваю только кивнуть, как она уже подрывается с места и бежит к лестнице. Я решил подождать её внизу, но вот проходит пять минут, потом десять, потом пятнадцать… Никогда не понимал её рвения помогать всем вокруг без спроса. Казалось, так ей становилось легче. Она видела в этом смысл своей жизни, и выворачивала себя наизнанку, снимала с себя кожу, лишь бы другим было теплее, чем ей.

— Что ты там делаешь? — кричу из кухни, а в ответ несколько секунд слышу только шуршание бумаг и глухие удары на чердаке.

— Вроде, я что-то нашла.

Радостная, она спускается вниз, подбегает ко мне, чуть не споткнувшись о собаку, и вручает мне в руки старую деревянную шкатулку с вырезанными узорами на крышке и простенькой защёлкой. На ней скопился неплохой слой пыли, в некоторых местах стёртый пальцами Аделины.

— И что? Она валяется там уже лет десять. И она пустая, — в подтверждение этому открываю крышку и показываю… Ничего.

— У неё второе дно! Открой.

Без особого азарта я отодвигаю дощечку на дне шкатулки с внешней стороны. Там оказывается надпись, вылитая большими золотыми буквами. Я уже даже не помню, что в ней хранилось и сколько лет она валялась на чердаке, но я никогда не видел этого.

— «С превеликой благодарностью от Р.Д.»… Забавно. У меня такие же инициалы. Но я никогда и нигде их больше не встречал. Понятия не имею, как это может помочь.

— Я имею! Похожие шкатулки продаются в сувенирной лавке недалеко от моего дома. Если здесь вылита надпись, значит, её делали на заказ. А мастера всегда записывают имена заказчиков в журнал. Мы можем спросить, помнят ли они, кому делали эту шкатулку. Нужно попытаться, Райт!

Эта идея мне понравилась, хоть была целая куча проблем, с которыми мы можем столкнуться. Первое — шкатулке не меньше десяти лет. Вряд ли в лавке будут записи с 2010-го года или даже ещё раньше.
Второе — в городе полно сувенирных лавок, да и не факт, что её делали именно в Бостоне. Вдруг это подарок из-за границы?
Третье — кому вообще надо заморачиваться и искать информацию для подростков?

Но либо я наивный идиот, либо слишком устал быть никем. Решено. Мы узнаем всё.