Под шум помех

Утром познав истину, вечером можно умереть.

© Конфуций.

Сегодня я задумался о том, как проходит моя жизнь. Это было внезапно. Мысли ворвались в мою голову точно пуля из пистолета суицидника. Я вдруг понял, что слишком много жалуюсь, но слишком мало делаю. Просто учиться в университете и получать хорошие оценки — не достаточно (а я не могу сказать, что я плохой ученик). Просто принимать таблетки — не достаточно. Просто не тратить время на социальные сети — недостаточно. 

Задумался и забил. 

Я бы рад иметь хоть какую-то мотивацию, но у человека, который не помнит прошлого, нет будущего.

Очередной приём у психолога давался мне тяжеловато. Я даже еле смог поднять задницу с дивана, чтобы прийти сюда. Очень долго залипал в телевизор, на котором каналы переключались сами собой. Потом много думал. О себе, о Пухле, о жизни, об Аделине… Чем больше я думал, тем больше приходил к выводу, что в этом списке есть кое-что лишнее. И это я.

Получил сегодня хорошую оценку за работу на паре. Сам не понял, как это произошло. У меня спросили, какое будет конечное значение данного интеграла, я ляпнул пару слов наугад, и это оказался верный ответ. А всё почему? Потому что я подозрительно везучий.

— Посиди пока немного, мне нужно кое-что закончить, — сказал мистер Кич. — Времени у нас ещё много.

Время… У меня его уже нет.

Он заполнял какие-то бумажки, параллельно задавая дежурные вопросы о том, как идут мои дела, как на учёбе и какие у меня планы на зимние каникулы. Я делал вид, что отвечаю правдиво, а он делал вид, что ему интересно. Как всегда, мы играли спектакль под названием «Активное лечение», и нас обоих всё устраивало.

Его кабинет сегодня был ещё мрачнее. Он снял со стен портреты президента и остальных верхушек власти, и от этого стало как-то пустовато. Свободнее. На его столе куча бумаг. Конец месяца. Наверняка, ему нужно сдавать какие-то месячные отчёты, или чем там занимаются психологи. Лицо его сосредоточенное. Он хмурится, что сильнее проявляет его глубокие морщины меж бровей. На лбу куча больших родинок. Ощущение, будто они у него появляются с каждым новым пациентом. К слову, я у него пятый.

— Напомните, для чего мне эта хреновина, — кручу правой рукой, намекая на зелёный браслет с белой надписью: «Пациент 5».

— Эта хреновина, Райт, тебе для того, чтобы ты видел свой прогресс. Я тебе уже рассказывал, у меня есть список пациентов, которых я распределил по рейтингу. Первый — самый запущенный, двадцать первый — ближе всего к «выздоровлению».

— Но за всё время вы ни разу не меняли мне браслет. Никакого прогресса нет?

Он вздохнул, поставил локти на стол и серьёзно посмотрел на меня.

— Это ты мне расскажи. Когда и в каком масштабе последний раз у тебя были глюки? — на это я долго молчу, по привычке напрягаю скулы и отвожу взгляд, не желая отвечать.

— Занимайтесь бумажками, мистер Кич.

— В этом и проблема, Райт. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Я не могу помочь тебе, пока ты держишь меня на расстоянии.

Он вновь уткнулся в свои документы, не дождавшись от меня ответа. Не знаю, как долго мы сидели в тишине. Минут двадцать, не меньше. Оставалось только завыть от скуки для полной драматичности. Но в один момент кто-то потревожил эту тишину. Дверь в кабинет открылась, зашла высокая статная женщина в длинном пальто кожаного цвета. Она поправила чёрный берет и длинные русые волосы, спадающие на хрупкие маленькие плечи.

— Привет, дорогой, — сказала она ему. — Добрый день, — а это было мне, на что я только кивнул. — Фрэнк, дочке в садике сказали принести нашу общую фотографию к дню семьи. Собираются устроить сладкий стол с выставкой, — женщина положила на стол перед мужем фотографию. — Не засиживайся тут долго. В гости придёт Клэр, и она ждёт твою фирменную индейку.

Так и не дождавшись ответа от Кича, она ушла, тихо закрыв за собой дверь. Меня дико поразило, что психолог даже глазом не моргнул и никак не отреагировал на неё. Лишь продолжил копаться в бумажках. Я слышал, что у него сейчас тяжёлые времена с женой, но не до такой же степени…

На фотографии я увидел его чуть помоложе, чем сейчас, его красавицу жену в том же длинном бежевом пальто и маленькую девочку в джинсовом комбинезоне и с двумя маленькими хвостиками по бокам. Все трое улыбались, смотрели в камеру и тепло обнимали друг друга, наверное, всем вокруг показывая, что они действительно настоящая семья.

— У Вас красивая жена, — продолжая рассматривать изображение, подмечаю я.

— Откуда ты знаешь?

Настроение моментально испортилось, я вздохнул. Мне снова стало всё понятно. Очередной глюк. Я уже даже перестал отличать их от реальности. Никакой женщины сейчас не было, поэтому Кич даже глаза не поднял.  Я беру в руку фотографию, чтобы убедиться, что хотя бы она реальная. 

— А-а… — с грустной улыбкой протягивает он. — Да… она была красивой.

— Была?

— Работала медсестрой в местной больнице. У одного пацана случился приступ, пока он играл в компьютер. Положили под наркоз на два дня, а когда очнулся, наверное, подумал, что сам застрял в этой игре и что его взяли в плен. Разбил стекло, схватил осколок и… После наркоза люди не могут себя контролировать, так что… Как-то так.

— Мне очень жаль, — я пытаюсь сдержать своё удивление и не быть эгоистом. Он рассказывает мне, наверное, самую свою сокровенную историю, а я думаю о своем «видении». Мертвецы мне уж точно ещё не чудились.

— Да… Спасибо. За дочку особенно страшно. Она долго не могла прийти в себя, а я так и не смог заменить ей мать. Пришлось жениться на нынешней жене, чтобы хоть как-то заполнить пустоту в доме. Да и в душе тоже… А теперь и её теряю. Подала на развод.

Так вышло, что в какой-то момент мы с ним поменялись местами. Он был душевнобольным человеком, а я стал его психологом. Оказалось, выслушивать такие истории чертовски сложно. Особенно, когда не знаешь, какими словами поддержать. Кич не смог больше делить свои чувства со мной. Видимо, ему захотелось остаться наедине с фотографией своей разрушенной семьи, так что он попросил меня прийти в другой день.

*****

Я вернулся домой подавленным. Теперь я совершенно не мог верить своим глазам и ушам. Идя по улице, я несколько раз врезался в прохожих, думая, что они мерещатся мне, а когда слышал ругань в свою сторону от них, даже не вникал. Я уже не знаю, что есть реальность.

Семейная фотография Кича сильно вдохновила меня. Желание узнать, кто же всё-таки мои родители, выросло до размеров дирижабля и давило на меня громадным весом. Я помню, что где-то на чердаке валялся семейный альбом, но каждый раз, когда я пытался рассмотреть лица людей, изображённых на них, мой мозг тут же начинал сбоить, замазывая лица помехами.

Я долго не решался опустить треклятую лестницу с чердака. Всё убеждал себя, что у меня куча дел: надо поесть, сходить  душ, покормить Пухлю, сделать домашку и реферат по проектной деятельности… Что угодно, лишь бы не обнаружить, что у меня нет шансов.

Зашёл в сеть. В беседе Грэг с девчонками обсуждал вчерашний день, после которого они, видимо, до сих пор отходят. А Аделина почему-то уже второй день не заходит в сеть. Я мог бы позвонить ей и узнать, в чём дело. И я знаю, что она будет рада меня слышать. Я знаю, что воспримет мой звонок  как огромный комплимент. Но я не стану.

На чердак я поднялся ближе к вечеру. Пробираясь через тонну хлама и пыли, нашёл в старой коробке кучу журналов, каких-то газет и несколько фотоальбомов. Когда-то я мечтал стать фотографом, так что один из альбомов забит фотографиями Пухли, когда тот ещё был щенком. Я не знал никаких моделей лучше, чем он. А вот на втором альбоме большими полустёртыми буквами было написано: «Я и моя Семья». Его вела мама, потому больше всего изображений было посвящено ей.

Дрожащими руками открываю первую страницу. Я уже даже не рассматриваю сами фотографии — знаю, что ничего, кроме пикселей и бегающих точек, там не увижу. Я рассматриваю сами страницы. Вглядываюсь в каждый уголочек, вчитываюсь в каждую надпись, сравниваю и вспоминаю даты. Наверное, проходит около получаса, когда я наконец додумываюсь отлепить все фото от альбома и посмотреть их обратную сторону.

Я чувствую… волнение. Где-то в глубоко в голове теплится мысль о том, что я уже близко. Что сто́ит только перевернуть страницу альбома, и я найду то, что мне нужно. Что спасёт меня. Или добьёт. Мне уже не важно.

Я чувствую… страх. Меня разрывает на части от мысли о том, что всё напрасно. Что я так и буду бояться привязываться к людям из-за вероятности однажды увидеть помехи вместо их лиц. Мне действительно страшно так и прожить всю свою жизнь. В одиночестве и отчаянии.

Пухля подбегает ко мне. Не знаю, как со своим жирком на пузе он смог подняться по лестнице на чердак, но он здесь, и мне уже спокойнее. Грызёт меня за рукав, тянет куда-то. Видимо, учуял печенье в пакете, который я принёс. Глажу его по голове, пытаюсь успокоить. Меня бы кто успокоил… Сижу среди кучи фотографий и не вижу ни одной зацепки. Надежда угасает с каждой секундой.

Пёс хватает пачку фотографий в зубы, начинает убегать. Я пытаюсь схватить его за хвост и остановить, но у этого чёртового корги хвост очень короткий. Пухля начинает скулить, пытается как можно быстрее сбежать с лестницы, из-за этого спотыкается и катится колбаской по нескольким ступенькам, по дороге выронив половину фоток. 

— Пухля! Мать твою за лапу, ты у меня получишь…

Спускаюсь за ним, но останавливаюсь на третьей ступеньке. Одна из фоток перевёрнута, и почти в самом углу маленькими цифрами написан чей-то номер телефона.