VI
Константин почивал в кресле у камина, в своих покоях ни в чём не уступавших печоринским. Тяжёлый бархат портьер, the musty incense like resins, том Бёме на прикроватном столике - здесь царил тот же беспорядок, что и у Печошки, но беспорядок осмысленный, уютный, лишённый внутренней разрухи.
Он не спал, а пребывал в состоянии глубокого покоя. Его аккуратные, аристократичные ручонки лежали на подлокотниках, и только едва заметное движение век выдавало внутреннюю работу ума(умный значит сумасшедший значит сверхчеловек).
Дверь отворилась без стука. В проёме встал Печорин. От него веяло ночной сыростью Парижа и смерти(тоже фр*нцузской).
Константин медленно поднял на него взгляд. Не испуганный, не подобострастный, а вопрошающий и готовый к действию. Свет огня играл на его невозмутимом лице.
Печорин остановился перед ним, его взгляд, горящий и тяжёлый, изучал спокойное лицо слуги. -+ Я нуждаюсь в вашем письмодельстве Константиин
Он диктовал медленно, вкладывая в каждое слово ту diligence, ту тяжесть только что совершённого.
« Ты ищешь Бога в глазах немецкого безумца. Я же нашёл его в Себе. Вот в чём Вера, в чём Идея- в акте чистой, необусловленной воли.
Тот, кого ты читаешь, пишет символы, украденные в Лувре. Я пишу существо, действительность, и я в праве её стереть. Ницше говорит о смерти бога. Тогда я воскресну. Я - эсхатология. Я творю свидетельства и я топлю грехи.
Как у вас говорят, Родя, "Credo in unum Deum".
И поверь, эти смерти - Великий потоп. А ты уверуй же.
И я буду ждать, Рим строился не один день, а два. Поэтому я даю тебе три дня. Не на Рим(рис), на Вавилонскую башню.
Истинно говорю: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.
Fiat lux.»
Он отложил перо. Миссия не была выполнена. Она только началась. Убийство наполеонистов было лишь прелюдией, катехизисом для непосвящённых. Главная литургия ещё предстоит. И он знал, что в тот момент он будет вершить суд не как ревнующий любовник, а как высшее существо.
Ω