V
Париж встретил их этапами испарения, конденсации, коалесценции и выпадения осадков(источник гугл: процесс дождя). Для Печорина это был идеальный фон: мир, уже разложенный на bourgeois атомы, оставалось лишь указать Раскольникову его место.
Они стояли на мосту La Seine, глядя на воду, цвета свинца и паршивости. Константиночек, верный как тень на стене платоновской пещеры, молча ждал.
"Их Наполеон был последней вспышкой индивидуальной воли перед тем, как их поглотил фальшивый смысл. Теперь они - наполеонисты. Питаются крадеными крошками белорусских круассанов и думают, что они избраны"
Он повернулся. В его глазах, что отливали холодным чароитом, читался не план, не страсть, а нечто вроде архитектурного расчёта. Что-то схожее с болезнью пифагорейцев: бессмысленное самопожирание в безумии нечестивым.
"Первого я убью у подножия Вандомской колонны. Это их вавилонская башня, устремлённая в небо, которое их отвергло. Я низведу их символ до уровня 'Нище'"
Жертва нашлась быстро. Молодой человек с бакенбардами à la Бонапарт, читавший на площади пафосные стихи о «сверхчеловечестве нации». Печорин сразу видел в нём не человека, а симптом. Ту самую масонскую банальность, верящую в силу чисел, масс и *низших идей.
Он подошёл к нему словно пастор.
-Вы верите, что ваша воля способна изменить мир? - спросил Печорин, его голос был ровным, как гладь евхаристической чаши.
-Кто вы такой, чтобы спрашивать? - по транзакции Берна ответил чел...эта челядь
-Я - тот, кто спрашивает, тот кто отвечает, тот кто даёт истину, тот кто знает истину. Я тот, кому можно довериться и тот, кто в праве.
Выстрел прозвучал негромко, приглушённый грохотом проезжавшей повозки. Молодой человек осел на камни, его взгляд был полон, не ужаса, недоумения. Печорин стоял над ним, не чувствуя ничего, непоколебимо как Соломон, строивший храм Иерусалимский.
-Он думал, что его смерть будет подобна гибели на Аустерлице. А она оказалась похожа на падение со стула на уроке математики,- заметил он Константиночку. Константин побледнел чрезвычайно робко, однако согласился.
Второго он застрелил на ступенях Saint Chapelle. Пуля влетела неточно, отрицая расчёты и счёты, и тело рухнуло на порог Дома Божьего. Ироничная месса - акциденция без субстанции метафизической деструкцией.
Третий, самый разговорчивый, испустил дух в оверпрайс кафе, за столиком, где когда-то, возможно, передавали прокламации. Он попал в него пулей пародией на причастие. Он не просто отнимал жизнь - он совершал обратный обряд и декларировал свой Новый Порядок.
Он не скрывался. Он творил. Его убийства были не актом мести, а серией тезисов расписаных православными. Каждое тело - очередной пункт в его трактате о тщете всего сущего.
Возвращаясь в убогое жилище, он чувствовал лишь пустоту, величественную, как неф готического собора. Он смотрел на свои руки - руки, которые только что лишили трёх человек их наполеоновских грёз. Разве это не доказывало его право? Наполеон мнил о французском достоянии, пока крал и радикальничал. Печорин же менял его одним движением пальца, это ли не divinity?
Все их «красные» революции и «синие» мечты смешались в единый оттенок фиолетового - цвета великого одиночества и абсолютной власти, верховной святости.