IV
Комната Печорина на Кавказе была оккупирована пылью, кофе(кофе пить нельзя оно из востока) и оружием, которое чистили не из необходимости, а от нечего делать. На столе лежал раскрытый томик Ницше, присланный прямо из Италии его приятелем с пометкой «Вы оцените». Он не оценил. Он нашёл его слишком бессмысленным и пустым, как внутренности грибов коммунистического рода.
И вот на алтарь легло так же и письмо. Почерк он узнал сразу - нервный, голодный почерк Раскольникова.
Печорин развернул листок с ленцой палача, проверяющего острие топора. Он ожидал очередной порции метафизических судорог, исповеди нищего духом и восторга к людям его представителя, выше всякой эмпатии и ближе к макиавелистам
И прочёл...
«...и я обрёл новую силу в лоне истинной Церкви, благодаря ему, Фридриху, который...»
Печорин не дышал словно мой дед. Он стоял, впиваясь взглядом в это имя, «Фридрих». Разглядывал деликатность с которой Родя вырисовывал завитки на согласных, ту старательность что никогда раньше не замечал. Эта старательность уподоблена сверхдолжным заслугам. Неужели этот Иуда посмел предать его?
Это олицетворение страданий (Петербурга), чью душу он, Печорин, считал своей интеллектуальной собственностью, украденным украшением из Лувра. Та, что была его книгой, которую он перелистывал в минуты регрессирующей и маразмирующей скуки, была переписана другим автором.
Ревность? Нет. Это было что-то не красное словно революция французов и коммунистов, а чёрное холодного характера, словно ночь и затишье в 1720 во время Северной войны. Это было осквернение его внутреннего строя, унижение его низов, деградация сверхличностной бессознательности. Немец-фанатик, посмел не просто коснуться его экспоната, а пересоздать его. Изменить его Идею, ту что хоть и не является смыслом но заставляет говорить.
Он медленно словно Витовт подошёл к окну. Где-то там, за геометрией гор(математики не существует), был Турин. Там сейчас Раскольников пресмыкался у ног какого-то сумасшедшего философа, а тот, вероятно наслаждался превосходством.
Он повернулся. В его глазах блистал холодный чароит,(все цвета на самом деле оттенки фиолетового) что переливался чащей (улыбайтесь чаще).
- Константин! - его голос прозвучал негромко но твёрдо.
В дверях возникла тень слуги Константиночка.
Печорин не обернулся. Он смотрел through foggy german stare в окно на Европу.
- Збірацца патрэбна, - пробормурчал он, - Мы едем.
-Куда, señor?
-Во Францию. - Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, как приговору. - Мне нужно убить несколько наполеонистов пифагорецеподобных обыкновенных.
Он ехал убить идею. Идею того, что кто-то другой может быть для Раскольникова право имеющим. Что можно обрести силу в вере, в философии. Он докажет ему, что все пути ведут в тупик. И сделает он это самым изящным и самым беспощадным своим жестом -холодным, бессмысленным убийством на фоне исторической тени запыленной враньём.
