III
Туринский (этого слова вам не избежать и в кошмарах) костёл давил на Раскольникова всей тяжестью своего камня. Это была не та сдавленная, душная освещённость жёлтого воска церкви ортодоксов, пропитанная слезами старух(раскольникову это было по-топору кстати). Это был холодный восторг. Колоны возвышались, как каменные ребра херувима с лицом льва, готовым пожирать святой успех Иезекииля.
Сквозь витражи пролилась цветная тьма -- кроваво-красная, глубоко синяя, и ядовито зелёная. На холодных ступенях сидел Раскольников.
Он смотрел, как мимо него проплывают тени итальянок, и подумал что их смех звучит, как шорохи купюр, что уходят в плетёную тёплую корзину помощника настоятеля по воскресеньям.
Он почувствовал причастие к иному новому порядку. Как будто он не присягнул к Господню, а вступил в легион падших ангелов, чья гордыня была прекраснее, восхитительнее любого спасения.
Вернувшись в свою каморку, залитую тусклым светом, он сел писать. Письмо выходило встревоженным, измученным как его исповедь.
«...и вот, друг мой(не разумихин), кто способен был понять глубину моего падения, я обрёл не Бога, а Его противника. Нет, и не Архитектора (пифагорейцы культисты масоны не верьте им). Я нашёл того, кто выстроил этот мир из безупречной жестокости и отрицания. Я сменил душную лавру на собор, где каждый камень кричит о мощи, а не о прощении.
Ты помнишь наши белые ночи в Петербурге? Те споры, когда мы резали друг другу сердца осколками своих теорий? Ты говорил, что я ищу право на преступление. Неужели ты чист? Я искал право на иной способ бытия. И нашёл его здесь, в лоне ксёндза, что не прощает, а венчает на царство отвергнувших рабскую мораль.
Этот немец, Ницше... он не герой времени. Он тот кто стёр мою установку о цифрах и избавил меня от секунд. И я благодарен ему словно верующий благодарен всему, что от Бога, даже страданиям.»