II
Синьоре Марии было 73 года. Её возраст был не просто числом --это был диагноз, символ устаревшего коммунистического духа, ещё одна старуха, готовая есть деньги молодёжи.
И вот через дверь с которой сыпется серая краска врывается Ницше. Он стремительно подходит к старухе, а в его глазах читается решительный негативизм. Его мучная диета и попытки его реальности пережить его самого извели его до состояния вспыльчивого.
-Вы! Лицо французского характера! Пыль Италии! Заявляете об этом нелепом алгоритме: мука, вода, огонь! Да что вы понимаете, ешьте! Ешьте скорее!- он взваливает кулёк оставшейся муки на весы старухи и раскрывает.
-Съешь! Ешь свою первоматерию без дурацких ритуалов. Посмотри в бездну, которую ты так боишься!
Старуха попятилась, её жирное как паста лицо исказилось от ужаса. Она пыталась что-то сказать, но из великого недоумения и слова не вырвется.
И тут из угла, от столика, где он в одиночестве считал свои 💶 EURO, вставший словно тень, отделился Раскольников.
Он не бросился защищать старуху. Нет. Он был восхищён. Он смотрел на Ницше как на пророка. В его душе, измученной теориями о наполеоновском праве, что-то щёлкнуло. Вот он - сверхчеловек! Не тот, кто убивает старух, а тот, кто заставляет их съесть прах свободы. Это был акт метафизического насилия. И это было прекрасно.
- Herr... успокойтесь, -произнёс Раскольников, но в его голосе был лишь восторг. Он мягко, но решительно отвёл руку Ницше от перепуганной старой пекарши. - Ваша идея... она слишком чиста для этого места. Она бесполезно испарится(физики не существует) в этом запахе тлена.
Ницше обернулся. Его взгляд, полный безумия и величия, упал на бледного юношу с горящими глазами.
-А вы кто? Ещё один хлебушек?
-Нет. Я... Раскольников. - малец сглотнул. - Мне интересна ваша теория. Вы отрицаете хлеб, как отрицают мораль. Вы утверждаете муку, как утверждают волю к власти. Это... Потрясающе.
Они вышли на улицу, в туринские сумерки. Раскольников засыпал Ницше вопросами, жадно впитывая его ядовитые, обрывочные тезисы. Он влюблялся в лабиринт его мысли, в тот огонь, который сжигал все новые тома гоголя.
И под конец, когда Ницше, исчерпавшись, замолчал, Раскольников, робко, почти как признание в любви, спросил:
-Ницше... а... а в чём тогда смысл просфор?
Он достал из кармана сухую просфорку, ту самую, что носил с собой как знак искупления.
-Она... Она ведь не хлеб, не ложь народа. Но она и не мука, не истина. Так что же она?
В этом вопросе лежала дилемма Раскольникова, его духовный поиск чего-то обременяющего но оправдывающего.
Ницше взял просфору. Откусил, покрутил в пальцах и бросил её под ноги прохожим.
-Она ничто, прошипел он. - Самое опасное, что придумали эти православные. Обещание спасения, а спасения нет.
Раскольников смотрел на растоптанную просфору. И понимал, что влюблён окончательно. Потому что только тот, кто может так жестоко уничтожить последнюю надежду, может дать новую. Или привести к гибели, что так и кажется выходом.
-Вот что я тебе скажу, проговаривает Фридрих приобнимая Родю,- хочешь чего-то истинно красивого? Прими католичество и прими же ты страдания не как учесть а как план.
-Вы правы, моя вера... Провинциальна. Мелкая и душная как церковь. Я хочу этой готики, я хочу темноты! - поклоняется Раскольников перед ногами философа. Фридрих его поднимает и приобнимает, даёт ему новую идею.