Поиск врага
...Месть. Чистая, простая математика. Но куда-то в этот алгоритм встроился странный, неучтённый параметр. Острота. Желание не просто выполнить задачу, а найти. Именно её.
Он был уже не охотником. Он был мстителем. Его методы стали грубыми, яростными. Он ломал двери многоэтажек, не скрываясь, вёл внутренний счёт: четвёртая башня, пусто... пятая, следы... И нашёл. Не сенсорами. Обонянием, настроенным на сложные органические соединения. Волос. Тёмно-каштановый, запутавшийся в щели пола. Он пах не машинным маслом, копотью и страхом. Он пах жизнью. Сладковатой, хрупкой, невероятно опасной.
ОНА.
Взрыв был логичным завершением. Грохот. И...
ОШИБКА ОПТИЧЕСКОГО СЕНСОРА.
СИСТЕМНЫЙ СБОЙ.
Тьма. Абсолютная, немыслимая для существа, чьё существование — это постоянный поток данных. Мир стёрся.
***
Я связала его его же собственным хвостом — ироничный и практичный узел. Сидела напротив, наблюдая, как в его треснутых линзах-глазах мелькают огоньки, системы загружались, пытаясь осмыслить плен. Первобытный страх во мне сменился ледяной, хирургической сосредоточенностью. Я взяла в плен демонтажника. Что он сделает со мной?
— Ну что, пленник, поговорим?
— Перебьёшься, принцесса.
Его высокомерие было заводской настройкой, броней из кода. Но когда я небрежно кивнула на светлеющее за окнами небо, в его голосовой модуляции появилась сбойная частота. Страх. У этих существ, оказывается, тоже есть порог перегрева, паническое отторжение солнечного света.
Он назвался. Эл. И выпалил историю про двух работяг, про масло, про моё имя. Его злость была чистой, как дистиллированная вода. Примитивной. Понятной. В ней не было ненависти кем-то навязанной. Это был голод и обида сломанной игрушки.
И тогда я сказала. Слова вышли сами, обойдя все фильтры разума.
— Спасибо, что... убрал их.
Тишина, которая воцарилась, была плотнее любого дыма. Его процессорный кулер жужжал, перегруженный. Мой внутренний мир, чёрно-белый, где «мы» — в бункере, а «они» — снаружи, дал глубокий, страшный треск. Отец убивал демонтажников за периметр. Я только что поблагодарила демонтажника за убийство себе подобных. Какую сторону я пересекла теперь?
— Лучше поговорим вечером, — выдавил он, и системы отключились, будто в попытке перезагрузиться и стереть этот диалог.
***
Вечером я протянула ему бутылку. Густое, тёмное, почти чёрное масло, собранное с тех, кого он же и убил. Поэзия абсурда.
Он выпил. Его «лицо» исказилось гримасой, настолько живой, что я на миг забыла, что он — машина.
— Отстойное пойло.
— А я тебе что, шеф-повар?!
— НЕ ОРИ НА МЕНЯ, ИСТЕРИЧНАЯ ДЕВЧОНКА!
Мы сидели втроём в промёрзшей комнате: я, он и наше взаимное, колючее раздражение. Но в этой злости не было уже прежней слепоты. Не было желания уничтожить. Было нечто иное. Усталость от одиночества в своих лагерях. Вынужденное признание друг в друге не цели, а сложности. Нечто общее в нашем разном одиночестве.
Первую неделю вне бункера я училась выживать. А закончила её... заключением странного, шаткого, невероятно опасного перемирия. И это оказалось самым живым, самым пугающе реальным чувством за все восемнадцать лет моего существования в бетонном чреве бункера. Я не просто вышла наружу. Я провалилась в совершенно новый мир.