4
Следующие несколько дней стали для них сплошным кошмаром, стиравшим грань между сном и явью. Их по одному уводили из подвала. Возвращались они уже другими — с пустыми глазами и свежими, аккуратно обработанными шрамами на видных местах. Никаких пыток, только холодный, методичный ультиматум и демонстрация силы, против которой они были абсолютно беспомощны.
Изуку не присутствовал при этом лично. Он управлял процессом дистанционно, как дирижер, следя за тем, чтобы каждый «инструмент» был настроен должным образом. Его люди, безэмоциональные и точные, объясняли новые правила игры.
Одному, чей отец был мелким чиновником, показали досье на все его взятки и предложили «сотрудничество» в обмен на молчание.
Другому,чья семья владела небольшим бизнесом, продемонстрировали, как один звонок может превратить его в банкрота.
Третьей,мечтавшей о карьере певицы, показали запись, как ее отец, связанный с полукриминальными схемами, умолял о пощаде. «Один наш шепот на нужное ухо, и ни один продюсер в стране не посмотрит в твою сторону», — сказали ей.
Изуку не просто запугивал их. Он вплетал их в свою паутину, делая соучастниками. Он давал им невыполнимые задания, маленькие предательства, которые навсегда привязывали их к нему цепью вины и страха.
Наконец, настал день, когда в подвал вошел он сам. На этот раз он был одет в свою обычную школьную форму. Контраст между его внешним видом и той абсолютной властью, что он олицетворял, был душераздирающим.
Они сидели на тех же стульях, но уже не связанные. Их воли были скованы куда более прочными цепями.
«Встаньте», — сказал Изуку мягко.
Они подчинились, как один организм, застыв по стойке «смирно».
Он медленно прошелся перед шеренгой, изучая их лица, заглядывая в опустошенные глаза.
«Завтра вы вернетесь в школу,— его голос был тихим, но каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Вы будете улыбаться. Шутить. Готовиться к экзаменам. Вы будете вести себя так, как будто ничего не произошло».
Он остановился перед Бакуго. Тот смотрел в пол, сжимая кулаки так, что кости белели.
«Вы будете общаться со мной так же,как и раньше. С той лишь разницей, что теперь в ваших взглядах будет не презрение, а уважение. Смешанное со страхом. Это нормально. Я к этому привык».
Он повернулся ко всем.
«Для всего остального мира вы— мои одноклассники. Для меня вы — мои активы. Мои тени. Вы будете моими глазами и ушами. Вы будете доносить до меня любую мелочь, любой слушок. Вы станете частью механизма, который защищает мой покой».
Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро.
«Если кто-то из вас проявит слабину,попытается предупредить родителей, сбежать или наложить на себя руки... последствия будут адскими. Не для вас. Для тех, кого вы любите. У меня длинные руки, и моя месть всегда находит свою цель. Всегда».
Он подошел к двери, но обернулся напоследок. На его лице впервые за все это время появилось что-то, отдаленно напоминающее прежнего Изуку — тень той самой грустной улыбки.
«Не грустите.Вы хотели знать правду обо мне. Теперь вы ее знаете. И вы будете жить с этой правдой до конца своих дней. Добро пожаловать в мою реальность».
Дверь закрылась. На следующий день они все, как один, вернулись в класс. Они смеялись, перешептывались, списывали друг у друга домашку. Но когда на пороге появился Изуку в своей потрепанной кофте, в классе на секунду воцарилась мертвая тишина.
Он прошел к своей парте, ни на кого не глядя. Кто-то из них, бывший задира, невольно подал ему упавшую ручку. Изуку взял ее с той самой, наигранно-робкой улыбкой.
«С-спасибо».
И в этом «спасибо» они услышали не благодарность, а тихое, ледяное напоминание. Напоминание о том, кто здесь настоящий хозяин. Они были его одноклассниками, его окружением. Но в любой момент он мог стать их тюремщиком, их палачом, их Богом.
Их веселый, жизнерадостный одноклассник был монстром. И самое ужасное, что теперь они были вынуждены притворяться, что не замечают клыков и когтей, притворяться, что все в порядке. Потому что цена за правду оказалась куда страшнее, чем они могли себе представить.