Орхидея

     Перед глазами пролетали все годы, которые она провела в спец группе. За это время много что произошло. Ребята сплотились, постепенно притирались друг к другу. Ворон и Орхидея не спешили рассказывать обо всем сослуживцам, но Волков понял все и без слов.

 *** 

 — С чего ему вдруг вызывать на ковёр только нас двоих? — перед отбоем командир отчего-то решил поговорить с парочкой. 

 — У меня есть предположение, самурай, но оно тебе не понравится.

 — Догадался? 

 — Скорее всего. Волче не такой тупой, чтобы не заметить вечные переглядки. 

 — Это ты на меня постоянно смотришь! — прошипела девушка и пихнула возлюбленного в бок. 

 — Ай! Больно же! 

 Мимо прошёл Олег, явно не в самом хорошем настроении. 

 — За мной, оба. 

 Как бы странно это не выглядело, но все дела «между собой» приходилось решать в ванной, так как это была единственная комната, где не было камер и микрофонов. Заперев дверь, Волков развернулся к ним и сложил руки на груди. 

 — Когда? Разумовский решил взять весь огонь на себя, потому ответил первым, не давая девушке что-либо сказать. 

 — В клубе, когда вы все трое остались в номере.

 — Спали? Дея вспыхнула моментально, покраснев до корней волос. 

 — Нет, конечно! 

 — Хоть это радует. Вы чем оба думаете?! Стрелков ясно сказал, никаких отношений в группе! Серый, а если она забеременеет? Вас обоих вышвырнут к чертям собачьим! 

 — По-твоему я озабоченный придурок, который даже о защите не знает? Это раз, два никто пока беременеть не собирается. 

 — Идиоты... — тихо прошипел командир, прикрывая глаза и потирая переносицу. — Смысла вам что-то запрещать или пытаться вдолбить в голову нет. Скажу прямо, спалят — прикрывать не буду. Но. Осторожничаем по максимуму. Никаких взаимодействий, помимо рабочих под наблюдением. С нами не дебилы работают и тоже все поймут через неделю, другую. Вам повезло, что я Серого знаю, как свои пять пальцев. Все ясно? 

 — Так точно. 

 Олег закатил глаза. 

 — Пошел ты, придурок. 

 «В любом случае, думаю, это ненадолго. Полгода, год, не более. Пройдёт время, слетят розовые очки. Главное, разойтись тихо и мирно, без скандалов».

 Девушка посмотрела на Ворона.

 «Точно ненадолго». 

Так она думала, когда они вдвоем сбегали из номеров отелей во время выездных заданий и ели вок на крышах тех самых отелей, встречая очередной рассвет. Так думала, когда они в очередной раз вместе успокаивали Влада после его ночного кошмара. Когда праздновали Новый год впятером, и она загадывала, чтобы все-таки «это все» продлилось хотя бы на месяц-второй дольше. Вот только оно никак не заканчивалось. И розовые очки не слетали, постепенно превращаясь в обычные. А причина была довольно проста: оба постепенно оголяли души, доверяя второму даже в самых трудных ситуациях. Орхидея сама не поняла, в какой момент влюбленность превратилась в любовь. Хотя почему не поняла? Эти два момента оба запомнили надолго. 

 *** 

Первые операции в Сирии. Спустя полтора года после основания группы. Это была дерьмовая идея. Чертовски дерьмовая идея. Стрелков решил, что будет хорошей идеей послать ее и Волкова на разведку. Как только командир его не отговаривал от этой идеи, но «Женечка» стоял на своем. Что они имели в итоге: враг знал о нахождении их группы в горячей точке, вооруженную погоню из двух десятков человек и подстреленного в бок Волка, который сейчас еле скулил на заднем сиденье угнанного у боевиков джипа.

 — НУ ДАВАЙ, ДАВАЙ, ДАВАЙ! Я ЗДЕСЬ НЕ СДОХНУ! 

 Машина ревела, выжимая из себя максимальную скорость. Просвистели первые пули. 

 — Твою мать... Волч, живой? 

 — Пока что, но не факт, что надолго. 

Ситуация складывалась наихудшим образом: враг знал местность намного лучше нее, командир ранен, а до базы еще далеко. Рация сейчас на Волкове, но тот явно не сможет ею воспользоваться: зажимает рану. Выхода особо не было, надо действовать. По дороге сюда Орхидея заметила небольшое ущелье. Достаточно маленькое, чтобы быть незаметным, но двух человек вполне могло вместить. Главное, успеть...

Послышались еще выстрелы. До ущелья оставалось совсем немного. Да, буквально двадцать метров. Девушка вдруг сбросила скорость и резко ушла влево, врезаясь в гору, вдоль которой шла дорога. Удар был сильный, но на боль времени тупо не было. Быстро вытащив ошалевшего Олега с заднего сиденья, агент потащила его к укрытию. Только, когда они оба перестали быть видны с дороги, она швырнула маленькую бомбу, созданную Владом, в машину. Та сработала идеально: едва коснувшись корпуса, оглушительно взорвалась, превращая машину в груду металлолома. Преследователи подъехали буквально через минуту после взрыва. Олег был уже почти на грани, едва удерживаясь в сознании. На всякий случай, Орхидея зажала ему рот рукой, чтобы тот не заскулил в самый неподходящий момент. Командир лежал на земле, все еще судорожно сжимая рану. Но кровь продолжала лить. К счастью, она уже успела подать сигнал бедствия через рацию. Осталось только дождаться... 

Со стороны дороги послышались мужские голоса, говорящие на незнакомом языке. Кажется, кто-то шел в эту сторону. Гиляровская не была уверена, что их не увидят и на всякий случай сжала метательный кинжал покрепче. Смысла в этом все равно не было: мертвого сразу бы увидели и поняли, откуда прилетело. Раздались шаги. Девушка затаила дыхание и молилась всем богам, чтобы террорист не дошел до ущелья. Казалось, слышны были только ее собственный пульс, да приближающиеся шаги. Вот уже видно ботинок...

 Раздался оклик. Мужской голос что-то крикнул в ответ. Нога исчезла из поля ее зрения. Кто-то удалялся от них тяжелой поступью... Пронесло. Раздался рев моторов: боевики уезжали. Девушка осторожно потрясла командира за плечо. Тот не ответил. 

 — Волков! — тихим шепотом позвала Орхидея. — Олег, слышишь меня? 

Но командир не отзывался. Лицо стало чересчур бледным, губы посинели. Он потерял слишком много крови даже с пережимающей повязкой, которую успел сам себе сделать. 

 — Черт-черт-черт! Не вздумай умирать! Эй! — девушка быстро проверила пульс. Он был слабым, но все же был. Значит, время еще есть. Лишь бы подкрепление успело...

 Снова раздался рев моторов. Гиляровская напряглась. Неизвестно, кто это был. Может, и боевики перехватили сигнал бедствия и поняли, что их провели. 

 — Волк! Орхидея! — услышав родной голос, девушка едва не сорвалась с места, но вовремя опомнилась. Взвалив на себя тело командира, она поползла прочь из ущелья. Наконец, можно было встать в полный рост. Заметив их, Ворон тут же кинулся навстречу, подхватывая друга и помогая Дее его тащить.

 — Что случилось? 

 — Раскрыли. Не знаю уж, каким образом. Возможно, кто-то сдал. Началась пальба, Волка подстрелили. Потеря крови большая, нужно срочно везти его в госпиталь. Разумовский молча кивнул, бледнея так, будто ранили его. 

Прошло две недели. Спецгруппа уже была возвращена в Петербург. По факту их основное задание было выполнено, а разведка была инициативой только Стрелкова. Олег был жив, но все это время лежал без сознания. Врачи твердили одно: состояние стабильно тяжелое. Командир лежал в их госпитале, в стенах ставшим уже родным комплекса. Для всей группы ранение Волка стало испытанием, так как такое случилось впервые. Но кое кто буквально не выходил из его палаты. 

 Разумовский. Орхидея никогда еще не видела его в таком состоянии. Было ощущение, что человека просто выключили. Он никак не реагировал на подколы Айше, пытавшейся таким образом его приободрить, отвечал безмолвием на все слова подбержки Влада. Парень мог просто часами сидеть у кровати друга, глядя в одну точку. Его не смог расшевелить даже Стрелков, который не уставал ежедневно напоминать о тренировках, которые Ворон, собственно, пропускал. Гиляровская, на правах правой руки командира смогла все же отвадить Женечку от Сережи, но что делать с таким состоянием возлюбленного не представляла. 

 В один из дней она все же зашла к ним. Еда, заботливо принесенная сюда медсестрой, была нетронутой. Ворон опять сидел, уставившись в одну точку, никак не отреагировав на посетителя.

 — Сереж... 

 Молчание. Никакой реакции. Девушка осторожно присела на край кушетки, на которой Ворон проводил последние две недели. Снова никакой реакции. Палата погрузилась в тишину. Было слышно лишь размеренное пиканье приборов. Ладно, если не получается так, попробуем другим способом.

 Агент осторожно коснулась бледных ладоней, которые был сцеплены в крепкий замок. Пальцы максимально напряжены, будто Разумовский в любую минуту готов был что-то сделать. При прикосновении он едва заметно, но все же разжались. Дея тихонько проскользнула пальцами вглубь «замка», отчего тот все сильнее расслаблялся, и наконец, переплела пальцы одной руки со своими. После этого Ворон резко выдохнул и прикрыл глаза, расслабляясь, кажется, впервые за все это время. 

 — Тебе надо поесть. Хотя бы что-то. 

 Парень помотал головой, все еще не раскрывая глаз.

 — Это не вопрос. 

 Разумовский в ответ едва слышно прошептал: 

 — Страшно... 

 Девушка осторожно высвободила руку и обхватила ладонями лицо Ворона, повернув его к себе.

 — С ним все будет в порядке. Иван Николаевич не даст случиться ничему критичному. Бояться нечего. Я рядом. 

 После этих слов Сережа резко обнял ее, стискивая до нехватки воздуха и утыкаясь носом в шею. Они просидели так минут десять, пока парень не отпустил ее, вновь переплетая пальцы рук. Все это происходило в тишине, под размеренное дыхание Волкова и пиканье аппаратов. Но именно в этот момент начала образовываться крепкая нить, связывающая двух людей. Но окрепла она лишь после следующих событий.

 *** 

 Двадцать седьмое августа. День рождения Влада. Дверь в спорт зал бесшумно открылась. Свет, едва пробивающийся из-за туч. Идеальный порядок. Тишина. Обычно освещенный яркими электрическими лампами, сейчас он был будто погруженным в сумерки. Весёлые голоса ребят остались далеко позади в жилом блоке. Можно наконец расслабиться. Рассыпаться. Сил едва хватило, чтобы сделать шаг и прислониться к стенке. А после просто сползти на пол, вытянув ноги. 

«Двадцать седьмое августа. Я ненавижу этот день.»

 Руки слабыми, едва контролируемыми движениями, нашарили в карманах штанов два предмета. Орхидея поднесла их к глазам. Не открытая пачка сигарет и старая зажигалка. Первую она купила год назад. Вторая... Была единственной вещью, что нашли при отце и что могли отдать ей. Она вскрыла пачку, достала одну сигарету. Оглядела её. Ничего необычного, просто сигарета. Зажала зубами. Чтобы зажечь огонь, пришлось несколько раз пощелкать зажигалкой. Такой знакомый вид. В комнате появился ещё один источник света — тлеющий конец сиги. Пожарка здесь фиговая, окна открыты, так что не засветишься. Девушка немного затянулась и тут выдернула сигарету изо рта, громко кашляя. Слишком крепкая. Как он и любил. На глазах выступили слезы, но оно того стоило: навсегда врезавшийся в память запах вновь ощущался обонянием. Сердце резко заболело, будто в него воткнул нож. Старый, неточеный, начавший ржаветь. 

 — Пап... Я так скучаю. Если бы ты только знал. У меня постоянно ощущение, что я просто уехала из дома. И долго-долго не возвращалась. Что вот-вот все закончится и я снова буду в нашей квартире. Снова будут тикать часы с кукушкой. Снова на кухне будет стойкий запах сигарет, а на столешнице стоять пепельница, твоя ровесница, снова в шкафу будут висеть твои костюмы и стоять туфли, снова по вечерам будет слышен лязг железа из-за того, что ты опять точишь катаны. Нет, ты не подумай, я люблю дядю Мишу и тётю Машу и очень благодарна им. За Сашу и Соньку любого убью, но... Я хочу обратно. Обратно к тебе. Хочу, чтобы ты просил обнять себя в день рождения мамы и в вашу годовщину. Сидеть у тебя на коленях, чувствовать твой запах и знать, что это — самое безопасное место на свете, что меня сейчас никто не тронет. Я так хотела бы, чтобы ты повёл меня в первый класс, ты помогал мне с уроками, ты начал неловкий разговор о том, откуда берутся дети, ты ходил на родительские собрания, ты забирал меня с тренировок, ты приходил и болел за меня на соревнованиях, ты выслушивал все моё нытье по поводу питомца, ты желал мне удачи перед экзаменами, ты хлопал на вручении аттестатов, ты строго говорил мне много не пить на выпускном, ты предложил мне основать эту группу, ты обучал меня кэндо, ты помогал с психологией, чтобы ты отдал мне эти записи... И чтобы ты сейчас вошёл и вздрючил меня за сиги. Пап... Мне постоянно кажется, что ты где-то рядом. Что я гонюсь за тобой, вечно ускользающим в последний момент. Ты будто одновременно везде и нигде. Ты просачиваешься в мою жизнь через все: от катан до человека, которого я люблю. Мне страшно, очень страшно, что я тебя до сих пор не отпустила. Но, наверное, не смирюсь с твоей смертью никогда. Даже... Даже, если все, что написано в тех документах — правда. Пожалуйста, вернись. 

 Родной запах окутывал, притуплял мозг. Поэтому она не услышала чужих шагов рядом. Открыв глаза, девушка едва не вскрикнула: перед ней на корточках сидел Серёжа. 

 — Откуда ты здесь?

 — Пошёл за тобой.

 — Зачем? 

 — Тебе плохо. 

 — И что? Переживу. Иди к Владу, ты ему нужен. 

 — Тебе сильнее. 

 — С чего ты взял? 

 — По лицу твоему вижу, самурай. Хочешь плакать, но не даёшь себе. Тебя что-то гложет изнутри, буквально жрёт, но ты никому не говоришь. Наступила тишина. Очевидно, Разумовский ждал ответа, а Орхидея не собиралась его давать. Спустя минут пять такого сидения она вдруг спросила. 

 — Зачем я тебе? Серёж, я сломанная. Можно сказать, что бракованная. Со мной нормально жить не получиться. Пожалуйста, не надо. Я знаю, чем это все кончится. Давай не делать больно нам обоим. Не начинать что-то серьёзное, что уже обречено на провал. 

 — Ответь мне только на один вопрос. Кто ты? 

 Орхидея машинально произнесла. 

 — Агент. Военнослужащий. 

 — Нет. 

 — Дипломат, психолог. 

 — Нет. 

 — Что ты хочешь услышать? Я не понимаю! 

 — Правду. 

 Девушка раздраженно выдохнула.

 — Хорошо, Гиляровская Орхидея Александровна, 1997-го года рождения, проживающая в Москве, окончившая МАОУ «Лицей №5». Все? Это тебе нужно было?! 

 — Неправда. 

 — О, у тебя есть другие сведения? Ну давай, просвети меня! 

 — Ты маленькая семилетняя девочка, которая до сих пор ждет отца, который не вернулся с задания. 

 Молчание продлилось минут пять, прежде чем ей снова удалось взять себя в руки. 

 — Браво. Я просто похлопаю, вы меня раскусили. 

 — Дея, я серьёзно. 

 — Я тоже. 

 — Ты до сих пор не можешь его отпустить. Гонишься за ним. Отличная учеба, катаны, спецгруппа — ты ведь буквально идешь по его стопам. И дальше продолжишь, верно? Пора уже понять, что твой отец не вернется. Он мёртв. Остался на том задании. И ты не сможешь его догнать, даже если пройдешь такой же путь целиком и полностью. 

 — А я и не хочу проходить такой же путь. 

 — Пока не видно.

 Орхидея достала из кармана брюк телефон и открыла какой-то файл, а затем передала гаджет Разумовскому. 

 — Что это? 

 — То, из-за чего ты меня, скорее всего, начнешь ненавидеть. На прочтение документа ушло минут десять. 

 — И что ты этим хочешь сказать? — голос Ворона вдруг задрожал. 

 — Он знал. Знал, что будет нападение. И все равно потащил группу по запланированному маршруту. 

 Разумовский рухнул на пол рядом с ней, сползая по стене. 

 — Если захочешь убить меня, я не буду сопротивляться. 

 — Самурай, не неси херни. Ты в этом не виновата. Скажи, знаешь зачем? 

 — Подозреваю. Последние семь лет отец практически озверел. Я читала остальные отчеты. Почти все подозреваемые в терроризме, вина которых была уже почти доказана, он либо забивал до смерти, либо зарезал. Теперь все начинает сходиться с его записями. Он действительно терял контроль над собой. Сходил с ума. Возможно, он сам хотел своей смерти. А почему бы и нет. Обо мне есть кому позаботиться, Стрелков продолжит дела, которые он вел. 

 — А о нас он не подумал? — вдруг прошипел Сережа. — Если так хотел сдохнуть, то шел бы один! Я теперь понял, почему твоя фамилия мне казалась знакомой. 

 — Да. Прошлым составом «Бетты» были наши отцы, отец Волкова, Стрелков и дядя Миша. Трое из них, погибли... 

 — Двадцать седьмого августа две тысячи четвертого года. Если он знал о засаде, значит и имя предателя знал? 

 — В дневнике имя подозреваемого исчиркано до такой степени, что невозможно прочитать.

 — Мы его найдем. 

 — Чего? 

 — Мы. Его. Найдем. Твой отец, конечно, тоже хорош. Но эту тварь... Я придушу своими руками. 

 Девушка несколько испуганно посмотрела на возлюбленного. Да, в нем присутствовала вынужденная жестокость, но сейчас... Она не успела додумать, как Разумовский налетел на нее с поцелуем. Полный ярости, Ворон пытался выплеснуть ее полностью. Сердце Деи в тот момент наконец-то дрогнуло и растаяло. Нет, это надолго, очень надолго. Она ответила ему со всей болью и горечью, что до сих пор таились в ее душе. 

 ***

 Резкие всплеск эмоций будто выдернул ее из-под толщи воды. Да, теперь она точно вспомнила все. 

Прошло несколько лет, прежде чем им удалось подобраться к разгадке. А потом... Потом она сильно сглупила, решив не делиться именем предателя с Вороном. Отчего все обернулось настолько плачевно. Память четко подсовывала нужные образы: Волкова отправляют на задание одного, откровенный разговор с Мразью, понимание, что Олега буквально послали на смерть, потому что он догадался раньше них. Ее персональное и последнее задание. Дура! Дура-дура-дура!!! Надо было все рассказать! Тогда... 

А чтобы тогда они сделали? Да, плевать, хоть что-то! Все лучше, чем больница Рубинштейна. За каким-то хреном ее оставили в живых но отдали этому безумцу, который знал «инновационный способ стереть память». Эту мерзкую улыбку и голос она не забудет никогда. А потом боль. Много боли. Постоянной. Когда ток пускают через виски, складывается ощущение, будто твой мозг плавят. Долго, тщательно. Чтобы потом, когда психика и так сломана постоянными криками, кажущимися до боли знакомыми, а тело истерзано постоянными пытками, воспоминания можно было легко переписать. Сознание человека становится слишком гибким, мягким. Как расплавленный металл. Перед глазами застыл образ одного-единственного человека. И этот образ вызвал ее. 

Ярость. Всепоглощающая ярость. Она огнем вспыхнула где-то в сознании и мигом охватила весь разум. За все... Что пережила она, что пережил ее отец, близкие ей люди... Он поплатится. Прямо сейчас. 

Очередной всплеск эмоций заставил ее пробудиться. Дея распахнула ярко-красные глаза.