47
Двум праздникам, стоящим рядышком, был посвящен смотр мальчишеских и девчоночьих талантов. «Смотр талантов», конечно, сильно сказано. Это был обычный концерт самодеятельности. Я в концерте не участвовала. Сидела в зрительном зале с Игорьком. Наши девчонки выплыли на сцену в белых выпускных платьях и запели:
Корабль «Детство»
Уходит в детство...
Слушая эту песню, я опять неожиданно остро почувствовала, что школьные годы кончились, остался крохотный их кусочек. И хотя я устала от школы, от учителей, от назойливо повторяющихся уроков, вдруг стало жалко расставаться со всем этим.
Что нас ждет впереди?
Игорек сидел на моих коленях. Его стриженый ершистый затылок касался моей щеки. Когда кончилась песня и в зале зааплодировали, Игорек повернулся ко мне и спросил, слабо хлопая ладошками с растопыренными пальцами:
— А у тебя, Рита, никаких талантов нет?
— Нет, — ответила я, горько усмехнувшись.
Ясно-понятно, мое место было тоже на сцене, среди девчонок. Просто я ни с того ни с сего раскапризничалась, захотелось особых уговоров, а девчонки, ясно-понятно, упрашивать не стали.
— А у нас Ира живет, — сказал малыш в следующую минуту. — А почему ты у нас никогда не живешь?
Потому что у меня есть дом. Там мама, отец, какой-никакой, а родной. А у Ирки мама в больнице, а дома — чужой дядька. И она ему чужая. Отчим обедает и ужинает один, а что ест Ирка и ест ли она вообще — это его не касается.
Ирка — гордая. Я видела сегодня, как Лариса Васильевна хотела дать ей бесплатные талоны в школьную столовую, а Ирка резко что-то ответила и убежала. Классная так и осталась стоять с талонами в протянутой руке. Ирка обиделась, ночевать к ней наверняка не пойдет. Попробую утащить ее к нам. Моя мама — молодец, всегда сама уговаривает Иру и поужинать с нами, и переночевать, хотя по-прежнему мы втроем живем в крохотной комнате.
Когда Пунегова ночевала у Ларисы Васильевны после школьного вечера, Игорек подвел ее к книжному шкафу и таинственно прошептал:
— Сюда мама записку спрятала, которую нам Рита написала.
Ирка в соучастии не призналась.
Эта злосчастная записка не давала мне покоя. Пусть она не думает, что я ее люблю. Вовсе даже нет... После концерта я подождала, пока Лариса Васильевна с Игорьком уйдет вперед, и отправилась следом.
Позвонила. Классная открыла — она еще пальто не успела снять.
— Лариса Васильевна, я пошутила.
— Что, Рита?
— Я пошутила.
— Я что-то не пойму, Рита. Ты о чем?
— О записке. Там написано: мы. Так вот, я — пошутила. Я вообще всегда и все вам врала.
Повернулась. Стала спускаться. За мной хлопнула, как будто выстрелила дверь. Что же я наделала?
Через час я встретила классную возле магазина, жалко как-то ей улыбнулась, а она взглянула на меня безразлично, как на незнакомую, и вошла в магазин.
Я остановилась и стала с отчаянием смотреть на дверь, за которой она исчезла. Потом сорвалась с места и, расплескивая молоко из бидона, с продуктовой сумкой, бьющей по ногам, помчалась к Пунеговой.
Днем Ирка, когда нет занятий в театре, дома. Днем отчим на работе. Я, стараясь быть покойной, не проходя в комнату, рассказала, что произошло.
Ирка стоит, опершись о косяк двери, смотрит на меня вприщур, с недоверчивой улыбкой.
— Ты об этом еще пожалеешь! — изрекает она.
Но я продолжаю врать:
— Ну что ты, сейчас я успокоилась, а то раньше места себе не находила.
— Только мне-то не ври. — Ирка сдувает челку.
Но я, улыбаюсь, говорю Ирке, что жду ее ночевать к нам, и ухожу.
Вечером мы с Пунеговой у меня. Перед нами — тетради, учебник алгебры.
— Ритка, а ведь я заступилась за тебя, — медленно говорит Ирка, сосредоточенно разглядывая кончик своей шариковой ручки. — Я пошла к Ларисе, сказала ей, что ты в записке не шутила. И я ей это объяснила. Я сказала, что тебе было стыдно — и всякое такое. А ее ты больше всех любишь. Не злись. Знаешь, какая ты примчалась ко мне дерганная и молоком залитая?
— Я не злюсь. — Руки у меня стали потными. — А что она?
— Она сказала, что уже привыкла к нашим шалостям.
— Ничего себе шалости, — бормочу я.
Мне стало вовсе не до алгебры. Одна бы я плюнула на уроки. Но я с Иркой. Пришлось решать, объяснять ей задачи. Сама думала: «Скорей бы выпускной вечер». После него я пошлю классной еще одну записку. В ней будет единственное, очень трудное слово: «извините».
В пятницу по расписанию было две литературы.
Лариса Васильевна частенько взглядывала на Ирку. Я думаю, она вообще считает Пунегову своей дочкой. И как дочку любит. Ведь Ирка часто живет у нее.
На Ирку приятно смотреть. У нее, как у Маши, зеленые глаза, только у Маши продолговатые, а у Ирки — круглые. Верхние веки такого цвета, словно она накладывает на них сиреневые тени. Вообще-то она никогда не красится, ей незачем это делать. Ресницы у нее черные, длиннющие. Брови тоже черные, только Ирка прячет их под челкой. И вообще я заметила, если у девчонки зеленые глаза, она обязательно красавица. Говорят, что Иркино лицо портит чуть вздернутый нос. Но, по-моему, этот носишка придает Ирке задорный вид, только и всего. Еще у нее красивые волосы. Светло-русые, они рассыпаны по плечам или собраны в пышный хвост.
Меня же Лариса Васильевна не замечала. И чтобы привлечь ее внимание, я учила теорему, глядя в учебник геометрии и нарочно шевеля губами. Согласна, этого Лариса Васильевна могла и не увидеть. Тогда я стала читать «Литературную газету», приподнимая ее над столом. Не увидеть такую простыню, ясно-понятно, невозможно. Но учительница и бровью не повела.
Зато мое странное поведение не укрылось от шустрых глаз Лизухи. Она частенько оборачивается к нам.
— Ты что, разочаровалась в Ларисе? — шепотом спросила она, когда классная отошла к последним столам.
— Иди к черту, — так же шепотом посоветовала я.
Она обиженно пожала плечами и отвернулась.
Я перевернула газету на шестнадцатую страницу и стала во весь рот улыбаться, как будто меня ужасно смешил ее юмор. На самом деле буквы бегали перед глазами.
После звонка ребята окружили классную, что-то спрашивали, а я, как дура последняя, сидела с этой своей газетой.
На большой перемене в класс заявились все учителя с завучем и директором во главе. Каждая учительница пришла со своим стулом.
Мы удивленно смотрели, как они, расставив стулья, со значительным видом расселись напротив нас. Заминированная окинула класс суровым взглядом узких пронзительных глаз и по-хозяйски закинула нога за ногу. Весь ее вид говорил, что сейчас нам не поздоровится.
И точно!
Учителя выступали один за другим, и все-то нас ругали. И лодыри мы, и прогульщики, и капризничаем часто.
Англичанка пожаловалась, что у меня бывают заскоки, что я не хочу заниматься и вытворяю на уроках бог знает что.
А что я особенного вытворяла?
Змея Заминированная налетела на Ирку:
— Кто знает, допустят ли Пунегову до экзаменов? С такой-то учебой по математике! Пусть уходит и торгует в магазине!
Как будто в магазине торгуют второстепенные люди!
Ирке трудно дается математика. Поэтому она запаниковала:
— Брошу школу! Я тупица, дура! Правильно Змея говорит!
И назавтра не пришла на уроки.
После школы я побежала к ней. Стала уговаривать не делать глупостей. Ведь учиться осталось всего ничего!
Но Ирка была непреклонной.
— Ты только пока не говори никому, что я школу хочу бросать, — предупредила она, когда я уходила.
Я пообещала, но, похоже, обещания не сдержу. Я не хочу, чтобы Ирка уходила из школы. Наверное, побегу к классной советоваться. Она что-нибудь придумает.
Не пришла Ирка и на следующий день.
После занятий в классе появилась Лариса Васильевна.
— Девочки, задержитесь, пожалуйста, все.
Ага. Раз классная оставляет только девчонок, речь пойдет о Пунеговой.
— А зачем? — вылезла Конакова.
— Поговорим о вас.
— Это интересно, — Лизуха любит разговоры о жизни. Она первая вернулась на место.
На меня классная опять не взглянула. Поэтому я спросила:
— А уйти можно?
— А что, тебя судьба подруги нисколько не волнует?
— Не-а, — ответила я безразличным тоном и прищурила один глаз.
— Не волнует? — переспросила классная, тоже прищурившись.
— Ни-сколь-ко.
И я своего добилась. Она обратила на меня внимание. Правда, внимание негодующее, ну и что? Сейчас я и такому была рада.
— Тогда можешь уйти, — неожиданно согласилась Лариса Васильевна. И я из принципа вышла.
Ирка была злая-презлая. Открыла мне, что-то буркнула и прошла в комнату.
— Привет! — сказала я так, словно не заметила ее настроения. — Ты чего в школу не ходишь? Мне без тебя скучно.
— Я же говорила, что брошу школу, — мрачно ответила Ирка. — Все равно я там никому не нужна.
Ясно-понятно. Никто из девчонок вчера к ней не пришел. Я вспомнила, как этой зимой прогуляла два дня и ко мне никто не явился. Я ведь тоже хотела бросать школу. Как я понимала Ирку!
Оказывается, мы с ней похожи.
Но ведь я-то к ней прихожу! А вот Салатова — нет. А они с Иркой все-таки дружат давно. И она так нуждается в Надькиной поддержке.
— Вот выдумала! Не нужна! — возмутилась я. — Да сейчас в школе целое совещание по твоему вопросу. Думают-гадают, что с тобой делать!
— Да ты что? — вспыхнула Ирка.
— Вот тебе и что. Я думаю, классная тебя ждет. Если ты к ней не пойдешь, она сама к тебе прискачет, вот увидишь!
— О, еще этого не хватало!..
Ирка окинула взглядом тесную комнату, забитую самыми разнообразными вещами, и стала одеваться.
— Лучше сама к ней пойду.
Вышли вместе. Ирка побежала к Ларисе Васильевне, а я, довольная, что так легко уговорила подругу, в то же время завидуя ей, отправилась домой.
Только успела поставить чайник, в квартиру одна за другой стали вваливаться девчонки. Оттого, что в прихожую все не вмещались, начался смех.
— Вообще-то всем заходить необязательно, — сказала Маша задним рядам. Она как раз поместилась в прихожей одна из первых. — Рита, мы за тобой. Одевайся, к Пунеговой пойдем.
— Перед коллективом не устоит, — добавила Лизуха.
— Девчонки! А Пунеговой дома нету! — радостно сообщила я.
— А где она? — с беспокойством спросила Маша.
— Слушайте, входите все, все! — кричала я, размахивая руками. — Кто там последний? Юля? Давай сюда!
Девчонок была чертова дюжина — все, кроме Альки и Ирки. Мы еле уместились в маленькой комнате.
Так приятно было видеть всех их у себя.
— Так где Ирка-то? — спросила Маша.
— У Ларисы.
— Тогда все в порядке, — староста, вздохнув, улыбнулась.
— Вообще-то слишком мы с ней нянчимся, — Салатова состроила презрительную мину. Да, вот что выдала Надечка Салатова, которую Ирка так ждала.
Салатова недавно болела, так Ирка навещала ее каждый день. А случилась неприятность с Пунеговой, Салатова сразу же от нее отвернулась.
А вообще она перестала дружить с Иркой вот из-за чего. В прошлом году они вместе пришли в театр «Юность», и ей, Наде, почти отличнице, стали давать второстепенные роли, а троечнице Ирке — главные. Надя расценивала это, как жуткую несправедливость.
— Надя, — стараясь не показывать, как она меня разозлила, сказала я. — Тебе, Надечка, первой надо было сходить к Ирке. Именно тебе, Надечка. Она ждала тебя, понимаешь?
Салатова агрессивно спросила:
— Значит, я во всем виновата?
— Этого никто не утверждает. Но — как друг — ты должна была помочь ей в беде.
— Да она в последнее время, наоборот, только с тобой и ходит! — заверещала Салатова.
— Я ходила к ней, — продолжала я. — Но ждала она тебя. Это, знаешь, как? — Я вдруг решилась на откровенность. — Ирка тоже бывала у меня каждый день. Но я... я ждала Альку, — сказав это, я покраснела. — Ты запомни, Надечка: старый друг лучше новых двух. Знаешь такую пословицу?
— Да хватит вам! — вмешалась Лизуха и негодующе посмотрела через очки на меня и Салатову. — Один раз собрались не в школе и то базарите.
— У тебя что-то кипит! — хозяйственная Юля вскочила и убежала на кухню.
Заварку насыпали прямо в чайник, я с трудом отыскала для всех чашки, стаканы, кружки, мы пили чай с хлебом и разговаривали.
Салатова от чая отказалась и молча, исподлобья смотрела в одну точку. Обиделась она на меня. А за что? Почему никто не любит, когда говорят неприятную правду? И я этого не люблю. Но все-таки почему человек так устроен?
Я вытащила альбомы и пакеты с фотографиями. Девчонки на них так и накинулись. Пересматривать снимки — наше любимое занятие. Столько тогда смеха и воспоминаний разных, как у древних старушек. Ограбили меня, забрав половину снимков. Я возмущалась, а Лизуха успокаивала:
— Ниче, ниче, еще напечатаешь!
Девчонки ушли, довольные. Салатова держала в руке пакет с фотографиями и уже почти не злилась.
Я осталась одна. Снова стало грустно.
Ирка у классной, а я — нет.
Вечером в комнату прямо-таки ворвалась взбудораженная Ирка. Румянец горел во все щеки. Ясно-понятно, буря миновала.
— Ну рассказывай, — попросила я, хотя и так все было ясно.
Она говорила, а я думала о своем. Почему я делаю людям только плохое, а если делаю хорошее — стихи учительнице посвящу, в любви признаюсь запиской дурацкой — тут же становится стыдно за этот порыв и начинаю грубить. И почему так — не знаю.
И вдруг меня пронзила простая такая мысль: надо стоять до конца за свою правду. Сказала, что любишь, не прячься за ложь, за грубость — люби смело. Только тогда твоя любовь будет приносить радость человеку, которого любишь.
Уроки литературы стали для меня сплошным мучением. Теперь я всеми силами стараюсь быть хорошей: готовлю ответы, но меня не спрашивают. Меня не замечают. И нет возможности показать, что я не такая уж плохая.
Три дня я страдала, но не поднимать же мне на уроке руку. Мы не шестиклассники. У нас только Салатова ее где надо и где не надо тянет.
Отчаявшись, я решила написать классной письмо.
«Я знаю, вы возьмете в руки конверт и невольно поморщитесь: опять от Игнатовой? Когда она от меня отстанет?
Да, это снова я. Не буду признаваться вам в любви — это просто смешно. Вы на меня очень обижены? Конечно. Очень. Я вижу.
Я хотела послать Вам письмо после выпускного вечера. Письмо с одним словом: «Извините». Но я не могу больше не разговаривать с Вами, поэтому говорю сейчас: «Извините меня».
Писала письмо, и до того было жалко себя, слезы сами катились из глаз.
Пошла вручать ей это послание.
Дома у классной сидела Ирка.
— Заходи, Рита, заходи, — обрадованно сказала Лариса Васильевна, а мне показалось, она притворяется. — Тетради у пятиклассников поможешь проверить.
Что-то я не помню, чтобы раньше она просила меня тетради проверять. Ирку, наверно, всегда просит.
— Мне некогда, я пойду, — буркнула я и сунула письмо.
— Вот ты какая помощница, да?
Опять нарочно сказано, чтобы я осталась.
Я бы и осталась. Но Ирка... Я проигрываю в сравнении с ней.
Я попрощалась и ушла. А мне так хотелось остаться.