41
Отец пришел домой пьяный. Давненько с ним этого не случалось, прощай, спокойная жизнь. Вообще-то в затяжные периоды он стал вести себя тихо, стареет, наверно. Но в первый «пьяный» день он еще всегда скандалит.
В порыве злости на отца мама сказала слова, от которых мне захотелось умереть. Я как раз уходила из большой комнаты в маленькую, чтобы ничего не слышать. Не успела закрыть за собой дверь, как мама закричала:
— Забирай своего выродка и убирайся, куда хочешь!
И думать не надо, кто этот выродок. Не сестренка же, которую мама обожает.
Я выскочила в прихожую, кое-как натянула пальто, шапку, влезла в сапоги и, глотая слезы, вылетела на улицу. Выродок! Вот кто я!
Ладно, пусть так, пусть мама не любит меня, но почему она выгоняет меня с ним, которого я вовсе не люблю? Это она его любит, раз столько лет терпит рядом.
Да, я похожа на отца — и лицом, и такая же высокая. Мама говорит, что и характером я тоже в него. Но неужели только за это можно меня выгнать и выгнать с ним?
На улице стоял мороз, обычный для нашей зимы. Слезы катились из глаз и застывали на лице жесткими дорожками. Почему я никому не нужна?
Мама уже второй год не заглядывает в мой дневник. Однажды я спросила, почему, она ответила:
— Я знаю, у тебя все нормально.
— Ну хоть распишись, с нас же требуют подпись родителей.
— Распишись сама.
Я так и делаю — расписываюсь сама каждую неделю. Я не боюсь двоек и замечаний. О них никто не знает. Не желает знать. Да и вряд ли мама ругала бы меня за них. Оставила бы без внимания. Стоит мне объявить, что завтра у нас родительское собрание, у мамы сразу портится настроение. Она всегда находит предлог не ходить на него. На собрания к Оксанке так прямо бежит.
Когда мама с Оксанкой уходят к бабушке или другим родственникам, они даже не спрашивают, пойду ли я с ними. Часто мне тоже хочется в гости, но раз меня не спрашивают, я остаюсь дома одна или с отцом — трезвым, пьяным: мало радости с ним любым оставаться.
Какой он страшный, отец, когда долгое время пьет. Лицо красное, опухшее, заросшее щетиной. Но еще больше он жалкий, чем страшный. Все на нем замызганное, дурно пахнет, а ведь трезвый, он здорово следит за собой: каждый день бреется, одевается со вкусом, у него полный шкаф модной одежды, которую в пьяные периоды он спускает за бесценок.
Иногда я зайду в ту комнату, а он спит на незастеленной кровати в одежде. Обрывок газеты прилеплен на какую-то царапину. Весь скрючится от холода.
До того его становится жалко, ком подступает к горлу. Подойдешь, укроешь его, а он начинает лепетать жалкие слова благодарности. Поскорее выходишь, чтобы не разреветься.
Он пропивает свою зарплату, потом клянчит деньги у мамы. Потом начинает уносить из дому вещи, книги. Однажды унес мои, библиотечные.
Я его даже отцом не зову. Еще во втором классе ему сказала:
— Папа, если ты еще раз тронешь маму, я больше не буду звать тебя папой.
Он не поверил, засмеялся. И в тот же вечер побил маму.
С тех пор я сдерживаю свое обещание.
В день моего рождения он всегда дарит мне цветы. Очень красивые. И только тогда я с трудом выдавливаю:
— Спасибо, папа.
Приятно, что он дарит мне цветы, хотя я сорванных цветов не люблю. Но лучше бы он этого не делал — так трудно благодарить его.
Все это вспомнилось, когда я бродила по морозу вокруг нашего дома. Вечер был еще не поздний — около восьми, и можно побежать к Маше или Ирке, а не мерзнуть на улице. Или можно зайти к Ларисе Васильевне, но она будет жалеть, а я сейчас не хочу, чтобы меня жалели.
И вот еще почему я кружила вокруг дома. Я ждала, что выйдет мама и извинится передо мной. Но мама не выходила, и мне хотелось убежать далеко-далеко, навсегда, уехать на какую-нибудь комсомольскую стройку, лишь бы не видеть больше этих скандалов, и чтобы все забыть, и чтобы мама наконец меня пожалела.
Мама вышла, когда я, наверно, в сотый раз проходила мимо наших окон, где обманчиво мирно и уютно горел свет.
Мама схватила меня за руку, закричала:
— Тебя еще не хватает с твоими капризами! — и потащила домой.
Глаза у мамы были заплаканные, это даже под тусклым светом фонарей было видно. Мне стало ее жалко, и я послушно поплелась следом.
Дома уже было тихо. Отец и сестренка спали. Мама легла с Оксанкой на ее маленькую кровать. Когда отец пьяный, она всегда ложится с ней, хотя моя кровать больше.
Оксанка ночью ворочается. Ей тесно, но она никогда не жалуется. Она любит спать с мамой.
Сестра уже большая девчонка, учится в шестом классе, но ходит за мамой как хвостик. Посылали ее летом в пионерский лагерь, так она там так скучала, что пришлось забрать ее домой.
Она никогда не грубит маме. Скажут ей: вымой пол, вымоет; сходи в магазин, сходит. Я же всегда сначала поспорю, а уж потом сделаю.
Оксанка тихая, робкая, она и голоса никогда не повысит.
А как я на нее кричу!
И все-таки я свою сестренку очень люблю.
Вечерами, когда она засыпает, я подхожу к ее кровати. Я с тревогой смотрю, как она спит. Меня беспокоит то, что Оксанка часто спит с полуприкрытыми глазами. А мне кто-то говорил, что если человек спит, а глаза полузакрыты, он скоро умрет. Я поверила этой чепухе и осторожно, чтобы сестра не проснулась, прикладываю ладонь к ее векам и закрываю глаза до конца. Я даже среди ночи к ней из-за этого встаю.
Нет, правда, Оксанку надо больше любить. Меня можно вообще не любить.
Я проплакала всю ночь.
Назавтра я объявила голодовку. Утром ушла в школу, не позавтракав, без денег, днем выпила пустой чай и вечером тоже чай.
Оксанка звала меня ужинать, я не пошла. Ведь звала не мама.
Я не ела три дня. Это был единственный путь, который мог разжалобить маму.
И мама не выдержала. На третий день, вечером, она посылала сестренку несколько раз, но Оксанка напрасно меня уговаривала.
На другой день, в маленькую комнату, где я отсиживаюсь во время обедов и ужинов, пришла мама. Сердитым голосом она сказала, что хватит мне показывать свой дурацкий характер, это ее совсем не трогает.
Я смотрю в окно и молчу.
— Иди поешь, — голос мамы смягчается. — Ну хватит упрямиться! — Мама трогает меня за плечо и уходит.
Теперь я реву оттого, что меня пожалели. Успокаиваюсь и с красными глазами, но гордая, как индюк, выхожу к столу.
Мир восстановлен. Но я никогда не забуду тех слов. Я всю жизнь буду о них помнить.
После этого случая меня еще больше потянуло к Ларисе Васильевне.
Мне не хватало того тепла, которым до краев был наполнен ее дом. Снова я искала малейший повод, чтобы очутиться в ее чисто прибранной комнате с большим книжным шкафом, с цветным телевизором в углу, на котором в глиняном кувшине стояло несколько карандашиков рогоза. Сидела там часами, пока Иван Алексеевич был на работе. Иногда видела, что мешаю учительнице — ей нужно было проверить наши сочинения, сходить в магазин, приготовить ужин. Мало ли дел у семейной женщины! Но все-таки я упорно сидела на диване, покрытом пледом, и говорила о классной о чем угодно, лишь бы не расставаться.