35
Мой любимый день — пятница. Тогда у нас две литературы и классный час. Лариса Васильевна почти весь день с нами. Для меня любая пятница — праздник.
И точно так же я ненавижу среду. У классной уроков нет, и она вообще может в школе не появляться.
И все-таки почему я прогуляла среду, толком не могу объяснить. Утром, перед школой, хотела немного почитать: время еще было, а очнулась, когда первый урок уже начался. Опаздывать на алгебру было опасно. И я решила один день пропустить и спокойно дочитать «Овода». Тем более, что Ларисы Васильевны в этот день тоже не будет. Мама в командировке. Отцу не до меня, возится в другой комнате, роняет что-то, то ли собирается на работу, то ли нет. Оксанка уже ушла.
Я удобно устроилась на диване и, касаясь рукой теплой батареи (в комнате было прохладно), погрузилась в чтение.
Я уже читала «Овода» — где-то в четвертом классе. Но по-прежнему не могла оторваться.
Дочитала книгу и еще долго сидела без движения.
Потом я посмотрела на часы. Уроки в школе давно кончились. В комнате полутемно. Я со страхом стала ждать, что ко мне кто-нибудь явится. Знала, что соврать не смогу, и было совестно за прогул.
Но девчонки словно знали, что я «сачкую», — не пришли. Скорее всего, никому не хотелось выходить лишний раз на улицу в сорокаградусный мороз. Уже десять дней в нашем городе такие морозы. Сегодня опять отменили учебу с первых по восьмые. Сестренка утром вернулась из школы, оставила портфель и ушла к бабушке. Даже не спросила, почему я дома. Подумала, что так надо. А может, побоялась. Ведь я и рявкнуть могу: «Не твое дело!»
Радоваться бы, что никто не пришел — врать не надо. Но мне почему-то стало тоскливо. Я решила, что никому не нужна и что за весь школьный день обо мне никто не вспомнил.
А раз обо мне никто не вспомнил, то и на следующий день в школу я не пошла. Решила точно проверить — придет кто-нибудь? Если нет, ясно-понятно, никому я не нужна.
В четверг у нас пять уроков, и уже с часу дня я сидела как на иголках. Окно сверху донизу было красиво заморожено, я то и дело открывала форточку и высовывалась в нее. Все-таки кто-то да должен ко мне зайти. Высмотрела Ирку и Салатову — около моего дома они переходили перекресток. Прошли. В мою сторону даже не взглянули.
Все! Никому я не нужна!
Потрясенная этим открытием, я опустилась на стул.
Алька вычеркнула меня из своей жизни. Так мне и надо. Ты правильно поступаешь, Алька.
Маше я нужна только в плохие для нее минуты. Сейчас с Вадимом ей распрекрасно. Что ей какая-то соседка по парте?
С Иркой у нас ненормальные отношения. То в упор друг друга не видим, а то нас водой не разлить. Я воображала, что наступает неразлучное время. Ошиблась.
Почему перестала бывать у меня Юля? Может, она обижена, что ко мне Леня подходит? Он у меня возьмет что-нибудь, потом возвращает. Но что здесь особенного?
Я вскочила на стул и снова выглянула в форточку.
И тут я увидела, что под моим окном опять стоит Леня.
Он съежился от холода и напоминал озябшего воробья, жалкий был какой-то. В шапке-ушанке, надвинутой на лоб, руки в карманах пальто... Серые зайчата глаз смотрят нерешительно, словно ждут, что я его сейчас прогоню.
Чего он тут?
— Леня, — крикнула я, закрыв ладонью горло и, как дракон выдыхая клубы пара. — Леня, ты чего здесь стоишь?
— Я не стою, — ответил Леня и подышал в перчатку. — Я так...
— Лень, беги домой, у тебя нос уже белый.
Леня закрыл нос рукой и послушно кивнул.
Когда я снова выглянула в форточку — Лени не было.
Я задумалась. Выходит, Леня приходит под мое окно только тогда, когда меня не бывает в школе? Может, он и вчера тут торчал, а я и не знала.
И до моего сознания вдруг дошло: Леня, бедный Леня, влюблен в меня.
Разве в меня можно влюбиться?
Я подошла к зеркалу.
Глаза, как серые плошки. Ресницы могли бы и подлиннее быть, так, какие-то щетки. Нос как нос, и губы как губы.
Я показала себя язык и отошла от зеркала. Мне было очень обидно. Никто из девчонок ко мне не пришел. Значит, им все равно, есть на свете Рита Игнатова или нет. Если бы я даже умерла, они бы этого не заметили.
Больше я не пойду в школу — раз я там никому не нужна!