30
В три часа начинался факультатив по русскому языку. В школе классная предупреждала:
— Всем прийти обязательно, начнем готовиться к экзамену.
Но мне было настолько перед ней стыдно, что я на факультатив не пошла.
Сидела дома и учила уроки. Тщательно, как никогда. Задачи по алгебре сделала сначала в черновике, потом переписала. Английский текст вызубрила. Разобралась и в задачках по физике.
Однако нет-нет, да и вставало перед глазами осуждающее лицо классной.
Когда вечером в дверь позвонили, я решила, что пришла Алька, и кинулась со всех ног открывать. Раньше Козлик часто приходила разбираться, почему я что-нибудь там пропустила.
Наконец-то помиримся!
Но в прихожую влетела Маша Булатова. Пальто нараспашку, шапочка — набок, светлые вьющиеся волосы выбивались из-под нее, глаза блестели от слез. В комнате Маша без слов бросилась на диван и закрыла лицо руками.
Такой взволнованной и взъерошенной Маша была, наверно, первый раз в жизни. Она же всегда спокойная, уравновешенная. Моя понятливая сестренка взяла тетрадь, в которой что-то писала, и вышла.
Мы остались вдвоем, но Маша продолжала молчать и только прикладывала к пылающим щекам ладони.
— Да что с тобой? — испугалась я.
Маша быстро взглянула на меня, как-то нервно рассмеялась, из глаз потекли слезы.
— Да что случилось-то, Машка?
— Рита! Я люблю его! — выпалила она и снова нервно рассмеялась.
Я с облегчением вздохнула.
— Господи! Да об этом вся школа знает! Люби на здоровье!
И вдруг:
— Не Славку я люблю! Не Славку!
Вот это да! Мои глаза полезли на лоб. Два года дружила со Славиком, а любит, выходит, другого?
— А кого же? — спросила я, немного придя в себя.
— Теперь уже можно не скрывать... — Маша терзала в руках свою голубую пушистую шапочку. — Елина!
Вот это да! Везет же этому красавчику!
— С каких это пор? А Славик?
— Славик, Славик... Что, Славик? Я как пришла к вам в восьмом, как Вадима увидела...
Толком от Маши ничего нельзя было добиться. Но она сидела у меня весь вечер, и я постепенно все-таки выяснила, что произошло.
После факультатива к Маше домой пришел Славик Сироткин. В этом не было ничего удивительного — он приходил каждый день, они вместе делали уроки, слушали музыку. Но сегодня он был без «дипломата» и раздеваться не стал. Стоял в прихожей. Какой-то растерянный, руки в карманах прятал, на Машу старался не смотреть. По всему было видно: что-то он задумал.
— Ну ты в комнату-то пройди, — настойчиво позвала Маша.
Он прошел. Сел на стул, на котором так часто сидел, готовя уроки, и вдруг произнес:
— Маша, я люблю тебя.
Маша как раз хотела включить магнитофон. Она замерла, некоторое время стояла на месте, закусив губу, потом обернулась, жалостно поглядела на Славика. И неожиданно кинулась к столу, вытащила толстую голубую тетрадь, сунула ее Славке и выбежала из комнаты.
Сироткин открыл тетрадь. Он читал и ничего не понимал. Тетрадь была исписана ровным Машиным почерком не про него, Славика, а про Вадима Елина. И написана без всяких недомолвок. Это был Машин дневник.
Когад Маша вернулась, Славик сидел в полутемной комнате. Дневник лежал перед ним. Маша заметила, что его глаза покраснели, но ничего не сказала. Села рядом на другой стул.
Так они молча посидели.
Маше было жаль Славика. И все-таки сейчас, когда он все узнал, ей стало гораздо легче — не надо теперь врать, притворяться. Уже давно дружба Сироткина была тяжела ей. Маша догадывалась, что Славик ее любит.
— Я пошел, — Славик наконец обрел дар речи.
Примерно через час он вернулся.
— Знаешь, я все Елину рассказал, — повернулся и стал спускаться по лестнице.
Случилось то, о чем Маша мечтала уже два года: Елин все узнал. Маша была благодарна Славику. Ведь он мог и не ходить к Елину, и никто, кроме них двоих, не знал бы ни о чем. Сама Маша ни за что бы не призналась Вадиму.
Наверное, Славик не сомневался: Елин будет счастлив от мысли, что его любит такая девчонка, что он тут же полюбит ее сам. Полюбит потому, что Машу не любить невозможно. Так, видимо, думал Славик.
А Маша представляла себе изумленного Елина. И вдруг вспомнила, что завтра в школе увидит его! Увидит тогда, когда он все узнал!
Вот тут Маша не выдержала — схватила пальто, шапку и побежала ко мне.
— Рита, что завтра будет? Как я покажусь ему на глаза? Рита!
Маша и плакала и смеялась, и снова плакала и смеялась.
Вернулась сестренка — пора было ложиться спать. Чтобы не мешать ей, мы вышли в коридор. У нас большой теплый коридор, где стоит сделанный отцом ящик для картошки. Мы сели на этот ящик. И Маша снова заговорила о своей любви.
Никакой загадочности в ней не осталось. А мы-то, глупые, трепались о ней да о Славке, о ней да о Славке. А она в это время только улыбалась таинственно.
Теперь мне стало понятно, почему Маша так странно на Елена смотрит. Уставится на него и смотрит, смотрит. Скажешь ей что-нибудь, она даже не услышит.
Интересно, разочаруется ли Маша в Елине, как Алька, или нет? Козлику для этого нескольких встреч хватило. Но ведь Алька не Маша. Маша гораздо проще. Проще? А какую тайну носила в душе?
На другой день Маша пришла в школу бледная. Села на место, достала учебник истории, уткнулась в него.
Я обернулась на Елина. Он тоже старательно читал учебник.
Славик копошился в портфеле. Достал историю и, подперев руками щеки, стал ее изучать.
Не думаю, что они читали.
Остальные вели себя как обычно и ведать не ведали, что у трех их одноклассников жизнь круто изменилась.
— Спала хоть? — спросила я Машу.
Она помотала головой. Я так и знала.
Славик в этот день к Маше не подходил. Лизуха это сразу приметила.
— Сироткин, ты что, с Булатовой поссорился? — спросила она.
Славик не ответил. Сделал вид, что не слышит. Лизуха тогда к Маше:
— Чего со Славкой не поделили?
То же молчание. Маша лишь покраснела, закусила губу и пожала плечами.
Лизуха стала задумчивая. На переменах стояла в рекреации одиноко и обиженно. Подходили девчонки, о чем-то спрашивали, она на все одинаково отвечала:
— Не знаю... Не знаю...
Я думала, что Елин обязательно подойдет к Маше, скажет что-нибудь. Не подошел. Даже не взглянул на нее ни разочка.
После уроков Таня Орлова объявила, что на осенних каникулах можно поехать в Москву, на пятидневную экскурсию. Таня узнала об этом в экскурсионном бюро.
— А сколько путевка стоит, Орлицина? — спросил Сережик Кольцов. Он всегда зовет Таню не Орловой, а Орлициной, объясняя, что Таня — не орел, а орлица.
— Сто пять рублей, Колечко.
— Ты что, Орлицина? Где мы их возьмем? Заработать не успеем — времени-то пшик!
— Половину расходов возьмет на себя школа, — пояснила Таня. — Я говорила с директором.
Это многих устраивало. Почти все записались на поездку. Пятьдесят рублей для родителей — не проблема. Только моей маме да Иркиной трудно их выделить. Но все-таки я тоже записалась — вдруг мама разрешит поехать. Этим летом я тоже работала, зарплату ей отдавала.
А Ирке сейчас никакая Москва не нужна. Народный театр, где она занимается, на осенних каникулах едет на гастроли по селам, Ирка этим дни и ночи бредит.
Маша назвала свою фамилию, и тут же, следом, записался Вадим. Маша радостно вспыхнула и благодарно взглянула на Елина. Похоже, для нее уже то счастье, что их фамилии стоят рядом. А Вадим так и не посмотрел на Машу.