23
Через неделю два моих рассказа напечатали в газете.
Не знаю, как ребята, а учителя читали. Завуч Татьяна Кузьминична остановила меня в коридоре.
— Молодец, Рита! Хорошие рассказы! Ты не имеешь права плохо учиться!
Действительно, хотя двоек за четверть у меня нет, троек, ясно-понятно, полно. Ну да ничего, теперь дело с учебой выправится. Это меня не беспокоит.
Беспокоит же совсем другое.
Раньше, совсем недавно, я ненавидела, когда меня хвалили. А сейчас мне это нравится. Хвалят меня в последнее время без остановок. За рассказы, сочинения, за пустяшные рифмованные строчки.
А если я зазнаюсь?!
Классная успокаивает:
— У тебя характер сомневающийся, с таким не зазнаешься.
Ну а вдруг?
Особенно мне нравится, когда хвалит классная. Правда, она делает это реже других. Про рассказы в газете вообще ничего не сказала.
Я люблю Ларису Васильевну. Она такая добрая, приветливая. Улыбнется, и мне становится хорошо на душе.
Только странно как-то... Мне кажется, любимая учительница должна быть особенной. А она как все. Девчонки болтают с ней о чем угодно — о мальчишках, тряпках, кулинарных рецептах. А я о пустяках не могу.
Иногда я бываю у нее дома. Ни к кому из учителей не ходила, а к ней хожу и сижу часами. Разговариваем о книгах, писателях, фильмах. Или я читаю что-нибудь. Как там хорошо! Уходить совершенно не хочется.
Вечером приходят Иван Алексеевич с Игорьком. Иван Алексеевич классную целует, называет «Ларочкой». Игорек бросается к ней, о чем-то рассказывает, ластится. Она гладит его по ершистой головке. Мне становится завидно смотреть на все это и тяжело. Я ухожу. Дома у нас все по-другому. Каждый — сам по себе. Я уже не помню, когда мы с мамой разговаривали по душам. Перекинемся парой фраз — вот и все.
Когда вечером после работы мама увидела в газете рассказы, она подошла ко мне:
— Посмотри, как твоя тезка пишет.
— Я уже читала, — ответила я, не глядя.
— Понравилось?
— Ничего. Ты, мама, эту Игнатову знаешь. Она перед тобой.
Мама засияла, в углах глаз вееры лучиков раскрылись.
— Риточка!
Она подошла ко мне, чтобы обнять или поцеловать, уж не знаю, для чего, а я отстранилась. Как-то механически у меня это получилось. Наверное, отвыкла я от этих нежностей.
И мама сразу вышла.
Но я ведь не хотела ее обидеть.