22
Как-то, покончив с домашними заданиями, я вышла на улицу. Вечер только-только наступал — спускался на город затяжным парашютным прыжком с куполом во все небо.
Почему-то все в этот вечер казалось мне необыкновенно прекрасным.
Захотелось поскорее вернуться в свою маленькую комнату включить настольный грибок и написать про этот вечер. Написать не стихи — их я могла сочинять и на ходу. В последнее время я почему-то изменила стихам, стала писать рассказы.
Неделю спустя я переписала с разрозненных листочков, которые валялись где попало, все свои рассказы в тетрадь за три копейки. Переписывала не обычным мелким почерком, похожим на растянутую пружину, а четкими «парадными» буквами. Я готовила тетрадочку для других, поэтому старалась. Вот что я подумала: вдруг получится книжка? Нахальство, конечно, это с моей стороны.
Назавтра после уроков я робко вошла в двенадцатиэтажное здание Дома печати.
Стрелка с надписью «Книжное издательство» указывала на шестой этаж. Поднялась не на лифте, а пешком, чтобы растянуть время. Сунулась в первую попавшуюся дверь и положила на ближний стол зеленую тетрадку.
— Что это? Что вы принесли? — спросил хозяин стола, молодой черноволосый человек, с изумлением поглядывая то на меня, то на жалкую тетрадочку.
— Это рассказы... вдруг книжка, до свидания, когда зайти, — лепетала я, боясь, что молодой человек расхохочется мне в лицо, и в кабинет повалят желающие повеселиться.
— А-а-а, — протянул он, но не засмеялся. — А сколько вам лет? Я смотрю, что-то молодо выглядите, поэтому спрашиваю.
— Пятнадцать.
— А-а-а. Ну-ну... — Он пожал плечами и стал пятерней приглаживать волосы, которые прядками торчали у него в разные стороны. — На русском пишете или на коми?
— На русском.
— Ну-ну. Дней через десять зайдите. Да, не раньше.
Я испарилась. И вот снова робко стучусь в дверь того же кабинета, и тот же человек поднялся мне навстречу, только он был в этот раз приветливей. Пожал мне руку и, не выпуская ее из своей, повел меня на седьмой этаж. Поставил меня перед другим человеком — худым, голубоглазым, с большим значительным носом.
— Вот она, — сказал человек из издательства большеносому.
Я огляделась. Накурено, хоть топор вешай. Большой письменный стол, на журнальном столике — подшивки газет. На стене фотография синего озера с двумя склоненными травинками над ним.
— Садитесь, Рита Игнатова, — тихо проговорил человек. — Ваша тетрадь у меня. Звать меня Петр Николаевич.
Петр Николаевич погасил сигарету и молча, изучающе стал смотреть на меня. Он все смотрел и смотрел, а я все смущалась, мне здорово хотелось удрать.
Наконец он стал расспрашивать, где я учусь, чем увлекаюсь, кто мои родители. Заикаясь, я отвечала.
И вдруг он сказал:
— Я прочел ваши рассказы, Рита. Вы — способный человек. И когда-нибудь у вас, возможно, и будет книга.
Я летела по улице, и мне необходимо было поделиться радостью хоть с кем-нибудь. Нет, вру. Не «хоть с кем-нибудь». С людьми, вполне определенными — Алькой и Ларисой Васильевной. Но к учительнице идти хвастаться было неудобно. Лучше уж к Козлику.
Алька перебирала пластинки, сидя на корточках перед проигрывателем. Вид у меня, наверное, был очень счастливый, потому что Алька тотчас поднялась с какой-то пластинкой в руке и заулыбалась:
— Рита, что случилось? Он признался тебе в любви?
Она о Сереже! Да я и думать забыла о нем!
— К черту любовь, Козлик! Есть дела поважнее!
Я затормошила Альку и, кажется, стала ее щекотать.
— Алька! Поставь Паганини, каприс тот, двадцать четвертый!
Я очень люблю этот каприс. В нем сплошная страсть. Только посередине немного спокойной грусти — как островок посреди бушующего океана.
Слушая музыку, я сжимала кулаки, щурила глаза, кусала губы, вскакивала, снова садилась.
— Скажи все-таки, что с тобой? — не выдержала Алька.
Я сумбурно ей все рассказала. Козлику можно. Она не хмыкнет, как некоторые: «посмотрим, посмотрим». Она не станет завидовать.
Хорошо, что я пришла к Альке. У нее было жуткое настроение. Она с Вадимом поссорилась.
— Не могу я с ним, Рита. У него на уме одни тряпки, представь. Говорит: давай тебе кроссовки адидасовские купим. Я, мол, поговорю с мамашей, пусть достает. Да зачем мне, Рита, адидас этот. Тем более — по блату, с базы какой-то. Ну его, Рит! Не хочу я о нем разговаривать.
Алька махнула рукой, замолчала на минуту, а потом ее снова прорвало:
— Музыку он не любит. Только включу — выключает. Немодная ты, говорит, и музыка у тебя такая же — допотопная. Надо тебя перевоспитывать. И имя мое ему не нравится.
Видно, разлад с Елиным сильно ее огорчал. А моя первая любовь кончилась быстро и безболезненно. А может, это была не любовь? Уж больно она мимолетная!