19
В школе, когда я там появилась, Алька отозвала меня в сторону и сообщила потрясающую новость: она влюбилась — в Вадима Елина. Я вытаращилась на нее и призналась, что тоже влюблена.
У Альки округлились глаза.
— И ты? А в кого?
— Его звать Сережа Ковалев, — мечтательно произнесла я. — Ты видела его в больнице, такой серьезный, с челкой. А глаза! Какие у него глаза, Козлик!
Прозвенел звонок, и мы, потрясенные, что умудрились влюбиться в одно и то же время, с видом заговорщиков пошли в класс.
В прошлом году Вадим Елин мне ужасно не нравился. Он воображал себя лучше всех. Конакову в глаза называл толстухой. Смеялся над любовью Шуры Бутыревой к Кольке Исакову — после восьмого оба ушли в училище.
В девятом насмешки Елина исчезли. Он повзрослел: серьезнее стал, что ли.
Елин весь какой-то очень здоровый. Не толстый, а именно здоровый — высокий, широкоплечий. Глаза у него — светлые, как у Альки, только крупнее. Да у нас на Севере почти у всех глаза светлые, у русских и у коми. У Елина всегда румяные щеки, алый рот. Красавчик, одним словом. Одевается шик-модерн, все у него фирменное: джинсы, джемпера всякие, рубашки. Школьную форму он терпеть не может, красуется в фирменных вещичках.
Девчонки от него без ума. Лизуха в рот заглядывает. Вот и Алька, подружка моя, не устояла перед общим кумиром.
Мне кажется, Вадиму тоже нравится Козлик. Почему? А вот, пожалуйста, факты прошлых лет.
В шестом классе на новогоднем вечере во время игры в «почту» Лизуха написала Славику Сироткину: «Славик, хочешь со мной дружить?»
«Да», — ответил Славик. Тогда в нашем классе еще не училась Маша Булатова, поэтому он согласился.
Скромнице Юле нравился Вадим. Он был в то время тощим, лупоглазым, ходил всегда с полуоткрытым ртом. Сама Юля не посмела ему написать, попросила Лизуху. Записку наглым образом прочел «почтальон» Кирка Столбов, подвалил к девчонкам, дернул Лизуху за рукав и тут же, при Юле, сморозил:
— Пусть Вадику лучше Козлова напишет. Он с ней дружить хочет.
Козлик тогда возмутилась, а Юля убежала в темный коридор.
В восьмом Елин говорил Конаковой, с которой тогда сидел:
— У нас в классе, кроме Али Козловой, нормальных девчонок нет.
На вечерах в восьмом и сейчас в девятом танцевать приглашал только ее.
Так что Козлику хорошо — она Елину нравится. А Сережа, наверно, уже забыл обо мне.
На всех уроках передо мной — Сережино лицо. Брови закрывает черная челка. Как смородины, блестят большие глаза. Губы чуть улыбаются... Я бессмысленно вывожу на листочках: «Сережа, Сережа, Сережа». Даже Ларису Васильевну слушаю невнимательно. Часто ловлю на себе ее озабоченный взгляд.
Сегодня столкнулась с ней на улице около магазина. Я и не заметила ее сразу.
— Подожди, Рита.
Я в страхе на нее уставилась. Хоть бы она не спрашивала ни о чем.
— Что с тобой в последнее время?
Я отвела глаза в сторону.
— Что-то учиться не хочется. Я пойду, Лариса Васильевна?
— Ну иди, — вздохнула она.
По всем предметам я нахватала двое. Лишь бастионы истории и литературы держатся. Эти уроки я еще могу отвечать без подготовки. Какая мука домашние задания! Какие тангенсы-котангенсы, когда в голове один Сережа!
На улице весна, после школы я бесцельно брожу по городу. Воображаю, что во-он тот парень, что идет навстречу — это Сергей. С тревогой и ожиданием я смотрю на него, и когда парень, ясно-понятно, совсем не Сережа, приближается, ловлю на себе его настороженный взгляд: чего, мол, ты на меня вытаращилась?
В очередной раз на геометрии меня спросила Зинаида Анимировна. Я опять не ответила. Она не разозлилась, а пристально на меня посмотрев, сказала:
— Рита, может быть, недельку отдохнешь? Отдохни и приходи на мои уроки, когда у тебя появится желание заниматься математикой.
А двойку в журнал все-таки влепила.
Я поднялась и спросила:
— Можно идти?
— Да, ты свободна. — Заминированная даже растерялась от моей прыти.
Я и ушла.
Классная обо всем узнала. Рассердилась, велит ходить на математику, материал, мол, проходим трудный, а я и так из-за операции много пропустила.
— Все равно сейчас я Зинаиду Анимировну не слышу, — отвечаю.
— Что же с тобой произошло?
— Так... Что-то учиться не хочется...
Алька из-за моих двоек испереживалась.
Прибежала как-то вечером — взволнованная, щеки горят, на пальто блестящие капельки от растаявших снежинок — и выпалила с порога:
— Ритка, я ей все про тебя рассказала!
— Кому? Ларисе Васильевне? — испуганно спросила я.
— Да. Извини меня, ладно?
Сил не было сердиться на Козлика. Пробежали по спине липкие мурашки, я равнодушно подумала: «Ну и пусть». Наверное, в глубине души я сама хотела рассказать все классной, просто боялась.
На следующий день на литературе Лариса Васильевна взглянула на меня по-особенному. Как на взрослую.