Часть 16
За время зимних каникул никаких событий не произошло. Только Катька Веселова уехала из нашего города.
Девятого, кажется, января, уже под вечер, раздался звонок в дверь. Открыла Оксанка, шепнула:
— К тебе, — и ушла в другую комнату.
А на пороге возникла Катька! Она была у меня всего один раз — в седьмом классе, кажется, поэтому я удивилась:
— Катя? Привет!
— Здравствуй, Рита!
— Проходи!
Катька зябко поежилась с мороза, прошла в комнату и сняла свое элегантное пальто с голубой, что ли, норкой.
— Я пришла попрощаться, уезжаю.
— Куда? Каникулы вроде кончаются?
— Я не на каникулы, — Катя загадочно прищурила бархатные, совсем как у княжны Мэри, глаза. — Я насовсем.
Катька продолжала удивлять. Она еще минуты две подождала, упиваясь моим растерянным видом, а потом объяснила, что ее родители (папа — крупный специалист по лесу) срочно направляют в длительную командировку в Польшу, и теперь Катька будет жить у бабушки под Донецком.
— Так не хочется уезжать, — пожаловалась она. — И знаешь что? Не хочется с тобой расставаться. Ты интересная, Рита. Я тебя больше всех из класса уважаю.
— А мне казалось... — Я покраснела. Стало стыдно, что я плохо думала о Веселовой.
— Нет, тебе не казалось. Я вела себя не очень порядочно. Ты извини. Я завидовала тебе, у тебя так легко все получается.
Я вспомнила, как на русском Катька подсказывала мне для смеха пример бессоюзного предложения: «Шумел камыш, деревья гнулись» или диктовала на математике неправильные действия. Она сидела на первой парте, и ей легко было подсказывать. Хорошо, что я не соблазняюсь подсказками, если не знаю, то молчу.
Что с ней случилось сегодня? Она не ехидничала! Передо мной сидела простая девчонка, только одета по-взрослому. Платье в серую клетку перетянуто узким ремешком. Модные импортные сапожки на плоской подошве. Золотые сережки в форме капелек у Катьки вообще с первого класса. На каникулах Веселова делала маникюр, красила ресницы и губы.
— Катька, зачем ты красишься?
— А что?
— Тебе не идет. Ты грубее становишься.
— Да? — Катька подошла к зеркалу, которое висело у нас на дверце шкафа для одежды, сделанного отцом, изучающе посмотрела на вою смазливую мордашку, потрогала тонкими пальцами ресницы, загибая их кверху. — А почему ты раньше мне об этом не сказала? Я же давно марафет навожу.
— Раньше! К тебе подойди! Ты же ехидничаешь всю дорогу.
— Да, правда, я вредина. — Катька улыбнулась без тени смущения. — Не обращай внимания.
На память я подарила ей кулон на тонкой цепочке. Этот простенький позолоченный кулончик с красной пластмассовой пупырышкой прислала мне девочка из ГДР, с которой мы переписывались четыре года. Я вспомнила, как Катька любовалась этой безделушкой в тот раз, когда была у меня.
— Тебе не жалко? — спросила она, перекладывая с ладони на ладонь струящуюся цепочку кулона. — Ведь его носить я буду.
— Для этого и дарю.
— Спасибо, Рита. Пиши мне — вот адрес. Передавай всем привет. Я больше ни к кому заходить не буду.
Мы пожали друг другу руки, и Катька Веселова ушла.
Как жалко.
И что ей стоило прийти раньше?