Холодный огонь в венах | Зима

Очередной день был ленивый — из тех, когда воздух будто расплавляется, и даже мухи двигаются вяло. С утра Малая сварила кашу, Зима ел молча, с усталым, но живым взглядом. Уже не щурился от боли, не откидывался каждые пять минут — держался прямо, будто снова входил в своё тело.

После завтрака она ушла стирать его майку— ту самую, с которой он почти не расставался, даже когда валялся пластом. А он вышел на крыльцо. Сел у старой лавки, прислонившись к деревянной балке. Легкий ветерок шевелил траву, шелестел в кронах. В доме было тихо: Марат ещё спал, Адидас уехал в город, она хлопотала сзади, во дворе.

И вдруг — щёлк. Как внутри.

Ничего особенного не происходило, просто взгляд его упал на старую эмалированную миску — такую же самую, из которой они когда-то пили воду после побега. После того, как он, полумёртвый, тащил её по каким-то дворам, задыхаясь от боли, держа за талию, когда она сама идти не могла...

И всё. Обрушилось.

В одно мгновение — словно из-под завала. Пошло волнами: кровь, бетон, её лицо — ссадины на щеке, дыхание — рваное, "я не брошу", "держись", "только не закрывай глаза". Потом — её руки, маленькие, но сильные, когда она прижимала его к стене и кричала на него, а потом — та ночь в душевой, когда он впервые понял, что всё. Готов. Остаться, умереть, жить — с ней.

Зима резко втянул воздух, ладони дрожали.

Он сжал виски. Лоб вспотел, перед глазами поплыли куски: звук капель в ванной, её волосы на плече, стон — короткий, тихий, будто она боялась его сдерживать, а потом — вспышка: её лицо в полумраке, мокрое, злое, неживое — и вдруг живое. Вся, как огонь. Глаза — бешеные, поцелуй — с надрывом. Потом резко рынок, силуэт, нож, много крови. Больница. Все в обрывках, но то самое чувство ворвалось в грудь. Страх потерять. Он слышал собственный крик в голове. 

Он сидел и дышал часто, как после бега. Лицо побледнело. Пот стекал по шее. Сердце било так, будто снова кто-то гнался.

— Зим? — голос сзади, родной. Осторожный.

Она опустилась перед ним на корточки, схватилась за его запястье, другой рукой провела по лбу:

— Ты чего? Плохо? Голова? Давление? Где болит?.. Скажи, пожалуйста, не молчи...

Он поднял глаза. Медленно. Глубоко вдохнул, как будто заново научился дышать. Губы дрогнули от осознания.

— Нет... не плохо, — хрипло сказал он и положил ладонь на её руку, обхватил пальцами, крепко. — Я... кое-что вспомнил.

Она замерла. Слова повисли в воздухе, будто их нельзя было тронуть, иначе рассыплются.

— Ты... что?

— Ты. После рынка. Когда тебя пырнули. Ты в больнице лежала... а потом всё завертелось, всё, как в тумане...Ты бледная. Я... — он глотнул воздух, опустил вторую руку ей на лопатку, — Я вспомнил это. Вспомнил, как ты живая... после ножа. И как я чуть сам не сдох, когда понял, что ты могла не выжить.

Её пальцы дрожали под его ладонью. Но она ещё держалась. Пока.

— А ты... — он провёл рукой вдоль её плеча, — Ты сама-то как, Влада? По-хорошему — тебе бы лежать надо было, отдыхать. А ты тогда... и сейчас... всё тащишь на себе. Бегаешь, спишь у кровати, как будто тебя не резали. Как будто ты не человек.

Она сжала губы, голова опущена. Он смотрел на неё, не отпуская, пальцы уже касались кожи, прямо через ткань. Ласково. Но с болью.

— Я тут валяюсь, а ты...

— Заткнись, — тихо выдохнула она.

Он удивлённо моргнул.

— Просто заткнись, Зим.

Она подняла глаза — в них стояли слёзы, но не те, что капают, когда больно. А те, что вырастают из долгого молчания, из усталости, из страха, который наконец отпустил. Щёки горели. Губы дрожали.

— Ты вспомнил. Хоть чуть-чуть, но вспомнил... — она провела пальцами по его лицу, будто проверяя, настоящий ли он. — Ты живой, ты со мной. И если мне ради этого пришлось забить на своё ранение — я бы сделала это снова. Ещё сто раз.

Он притянул её ближе, осторожно, как хрупкое.

— Но ты же тогда могла...

— Да пошло оно всё, могла! — перебила она резко. — Могла, но не сдохла. Потому что ты важнее. Ты был у меня до боли. До ножа. До дерьма. До всех их.

Она заплакала, не истерично. Просто слёзы — тяжёлые, как пули, падали на его грудь, на его руку, которую она всё ещё держала.

— Я тебя из-под завалов вытаскивала внутри себя, понимаешь? Каждую ночь. По кусочкам. И если бы ты не вернулся... я бы не выжила, Зим. Не вытянула бы. Я сильная, но только с тобой.

Он наклонился к ней, коснулся лбом её лба.

— Я не знаю, что было, не всё ещё в голове сложилось... но одно точно помню, что ты значишь для меня.

Она вскинула взгляд, ладонью смахнула слёзы с его лица. Осторожно, как тогда — в палате, когда он был между.

— Всё нормально. Теперь ты здесь. И я тоже.

Он поцеловал её — долго, спокойно, почти молча. И в этом поцелуе было всё, держал её долго. Не как человека, которого боялся потерять, а скорее как того, с кем вновь соединился. Как будто его сердце, до этого пульсировавшее в одиночку, наконец встретило родного собрата. Того, кто бился рядом. Всегда.

Малая уткнулась лбом ему в ключицу. Дышала глубоко, будто боялась, что это всё — мираж, что снова исчезнет. Его пальцы гладили её спину, шли вдоль позвоночника, мягко, как будто перечитывали строку за строкой в книге, в которой столько боли, что каждое движение — с осторожностью. Как с редкой вещью, что может треснуть от грубости. А он — не хотел треска. Хотел целого. Живого. Её.

— Я запомнил, как ты пахнешь, — вдруг прошептал он ей в волосы. — Когда всё забыл... остался только запах. Ты пахнешь улицей, дымом, какими-то яблоками и собой. Той, с кем я... с кем я дома.

Она судорожно вдохнула, как будто он попал прямо в её болевую точку — ту, где она всё это время держалась. Без нытья, без жалоб, просто — жила, потому что он мог быть где-то там. И вот теперь он был здесь. И помнил. Хоть что-то.

Она медленно подняла глаза, провела ладонью по его щеке — и та оказалась тёплой, живой, настоящей. Она рассмеялась сквозь слёзы — тихо, с надрывом. Так, будто весь вес спал с плеч. Они снова встретились — и мир встал на место.

Он наклонился, коснулся её губ — медленно, без жадности. Нежно, как будто хотел растопить лёд внутри неё. Поцелуй был лёгким, но от него сжималось всё внутри. Она ответила не спеша, обняв его, словно боялась разрушить.

— Я думала, ты больше никогда так не посмотришь на меня, — прошептала она. — Как тогда, после душа. Когда ты смотрел — будто я единственное, за что можно жить.

— Так и есть, — сказал он тихо. — Я просто забыл, как говорить об этом. Но глаза мои помнят. Сердце — тем более.

И он поцеловал её снова. Уже крепче, с жадностью человека, который вернулся с того света и впервые вдохнул настоящее. Руки скользнули по её талии, прижали ближе. Она отдалась этому поцелую, как возвращению.

Минуты растворялись. Ветер дул по траве, в доме тикали часы, солнце било в деревянную стену. Всё было неважно. Важно было то, как его пальцы вцепились в её спину, как она гладила его по голове, как поцеловала его в шею, как прижалась к нему щекой, замирая. Их дыхание сплелось. Сердца били в унисон.

И тут — скрип двери.

— Ну, бля, — раздалось сбоку. — Ща заплачу! Вы или целуйтесь тише, или дайте и мне кого обнять!

Они вздрогнули и обернулись. Маратик стоял на пороге, щурясь от солнца, жуя яблоко и с видом актёра с «Оскара».

— Вы хоть бы предупредили, что у вас тут кино, а я, как дурак, со своей романтической одинокой жопой на кухне чай пью!

Малая уткнулась в Зиму, хохоча сквозь остатки слёз. Он усмехнулся, качнув головой:

— Иди ты, Марат.

— Уже иду, — важно отозвался тот. — Только чур, в следующий раз у костра, чтоб всем видно было. А то я за вас радуюсь, а выглядит, как будто опять на измене!

Он хлопнул дверью и скрылся.

Зима и Малая ещё пару секунд сидели молча. А потом он наклонился к ней и прошептал в губы:

— Я даже по Маратику соскучился. Вот теперь точно всё вспомнил.

Она рассмеялась. И на её лице, впервые за долгое время, не осталось боли. Так и сидела рядом, сгорбившись, чуть ближе, чем просто «рядом». Колени её почти касались его бедра, а руки сцеплены между собой — крепко, как будто боялась выронить само дыхание. Зима молчал, смотрел вперёд.

Малая выдохнула неглубоко.

— А можно я... спрошу?

Он не повернулся. Только едва кивнул.

— Что тогда произошло? В тот день. Когда вы с Турбо уехали...

Тишина. Потом — вдох. Медленный. Тяжёлый.

Он прищурился, взгляд сдвинулся вдаль, в точку.

— Хочешь услышать? — спросил он негромко. — До конца?

Она кивнула, быстро, почти болезненно. Он бросил короткий взгляд:

— Тогда не перебивай и не принимай близко к сердцу. И не пытайся меня пожалеть.

Он провёл ладонью по лицу. Задержал её на глазах.

— Мы приехали. Всё было как всегда. Промка, вонь, мёртвые стены. Я знал, что это может быть ловушка, но что-то потянуло. Понимаешь?.. Потянуло внутрь.

Пауза.

— Сказал Турбо ждать снаружи. Сам зашёл. И через несколько шагов — как будто взорвалось что-то под ногами. Только это не взрыв был, а перекрытие. Старое, сгнившее. Я успел выстрелить — на звук, по силуэту, кто-то мелькнул. Потом — темнота. Бетон. Кровь. Меня не сразу приложили — сначала тишина, а потом в затылок чем-то тяжёлым. Всё.

Он отвёл глаза, стиснул пальцы.

— Очнулся в грязи,сырости. Металл под спиной. Кто-то говорил,но не видел лиц. Только голоса. Один хриплый, как будто курил лет тридцать подряд. Смеялся: «Вот и нашёлся, герой. Пусть валяется, не лезьте больше, хватит, теперь будет труп, будет тишина».

Малая тихо сжалась рядом. Он заметил, но не остановился.

— Дальше — били. Жёстко, просто как мясо месили. Я пытался говорить, понять, потом — уже нет. Плевался кровью. Слышал уже как кости трещали, чувствовал, как лопается что-то внутри. Потом опять тьма.

Он замолчал, глаза остались на том же месте. Губы побелели.

— Слышал, как говорили: «Оставьте его тут, пусть подохнет. Или может кто и найдёт — будет подарок». Смех. Больше ничего. Я не помню, как выбрался. Или кто вытащил. Помню, что было темно, мокро, и что хотел умереть — просто, чтобы не чувствовать. Только один голос в голове всё повторял — твой. «Держись. Не смей сдохнуть. Не смей...»

Малая не выдержала. Рванулась вперёд, обняла его резко, всем телом, будто боялась, что он исчезнет прямо сейчас. Он медленно-медленно поднял руку, прижал к себе, ладонью скользнул по её затылку.

Она шептала что-то в плечо. Невнятно. Слёзы текли, как тогда — не сдержанные, неженственные, настоящие.

— Прости... — шепнул он в её волосы. — Что не вернулся. Что заставил тебя копать, искать... Что вообще это с тобой сделали...

— Заткнись, — прошептала она, и голос дрогнул. — Не вздумай просить прощения ни за что.

Он поцеловал её в висок — медленно, долго. Потом ещё. И в лоб, и в щёку. Рука дрожала, но он не отступал.

— Ты тащила меня, даже не зная, жив ли я. Ты снова вытащила. Опять. Как всегда.

Она слабо улыбнулась сквозь слёзы:

— Потому что я знаю, где моё место, Вахит.

Он хотел что-то сказать, но тут где-то со стороны двора раздалось:

— А ну хорош там хлюпать, Ромео и Джульетта! Я вам щас суп разолью по затылкам, если не идёте жрать!

— Марааат... — выдохнула Малая и всхлипнула, уже со смехом.

Зима тоже хрипло усмехнулся, щекой скользнув по её виску:

— И ведь специально, да? — прошептал. — В самую душу.

Она вытерла слёзы и села ровнее, улыбка всё ещё дрожала.

— Пойдём. А то ещё и реально разольёт.

Они шли, не спеша, почти как после боя, того, что внутри. Тишина между ними уже не звенела, как раньше, а согревала, как одеяло после холода. Малая всё ещё не до конца вытерла слёзы, но в глазах уже светилось — то самое, что было только при нём. Когда он рядом. Когда жив.

У крыльца стоял Маратик, в фартуке, весь серьёзный, как будто реально был поваром в ресторане, а не разогревал суп. В руках — половник и кастрюля, из которой шёл пар.

— Всё, опоздали! — громко объявил он. — Ваша порция ушла соседской собаке! А нечего по кустам целоваться, у нас тут, между прочим, режим питания по расписанию!

Малая не сдержалась, рассмеялась вслух. А Зима, не говоря ни слова, шагнул вперёд... и просто обнял Марата. Крепко. Сразу. Не наигранно, не по-пацански через хлопки, а как брата. Как того, кто был рядом, когда дышать было нечем.

Маратик сначала застыл, как будто током ударило.

— Э-э... ты чё? — выдавил он. — Я не настолько проголодался, чтоб в обнимашки лезть...Я же пошутил тогда.

Малая тоже подошла, обняла его с другой стороны — уже со смехом и остатками слёз в глазах.

— Спасибо тебе, Марат, — прошептала. — За то, что не даешь сойти с ума.

— Да вы чё... — Марат моргнул, начал вырываться. — Я вообще-то опасный человек, у меня половник есть, между прочим!

— Потерпишь. — Зима сдавил его крепче. — Ты нам родной.

— Ой, блядь... — пробурчал Марат, — Дайте кто-нибудь платок, а то щас реально расчувствуюсь и придётся жениться на ком-нибудь из вас.

Они расхохотались втроём — по-настоящему. Громко, до слёз. Всё напряжение, все дни боли и неизвестности, будто отступили на шаг. Остались в тени дома. А здесь, на свету, был только смех, обнимашки и суп с запахом детства.

— Ладно, ладно, — Маратик вырвался, вытер глаза тыльной стороной ладони. — Садитесь, вон на лавку. Сейчас накормлю вас, хренов медовый месяц. Только потом не обижайтесь, если в супе волос окажется. Повар я страстный, но неаккуратный.

И пока он наливал им в тарелки, Малая наклонилась к Зиме и шепнула, уткнувшись носом в его плечо:

— Дай бог нам, чтобы только так и дальше. Смешно, тепло... и вместе.

Зима ответил, не глядя — глухо, но с той самой интонацией, от которой она снова могла поверить всему:

— Будет. По-другому — не вариант.

На лавке, под растрескавшимся навесом, где когда-то дожди пробивали потолок, а сейчас тихо гудели мухи и пахло дымком от костра, всё было по-домашнему. Тихо. Жарко. Словно время устало и решило присесть рядом, погреться с ними.

Маратик разлил суп в эмалированные миски — одну Зиме, вторую Малой, себе — последнюю, из чуть сколотой посуды.

— Ну, не ресторан, конечно... — буркнул он, садясь с тарелкой на перевёрнутое ведро.

Зима взял ложку, вдохнул аромат. Томаты, чеснок, лаврушка — и что-то своё, человеческое. Он мотнул подбородком в сторону кастрюли:

— Лучше любого ресторана. Я за жизнь свою таких супов ел... один, наверное.

Зима улыбался. Молча, но по-настоящему. Улыбался не губами, а глазами — теми, которые долго были стеклянными, отрешёнными. А теперь — живыми. В них отражалось пламя от костра, и, будто бы, её отражение тоже.

Она заметила это. Поймала его взгляд и застыла на секунду.

— Чего? — тихо, почти шёпотом.

— Просто... — Зима медленно кивнул. — Хорошо вот так. Ты рядом. Живые. Маратик шутит. Суп горячий. И не надо никуда бежать.

Она сглотнула. Сердце дрогнуло, будто изнутри кто-то коснулся.

— А я никуда бы тебя и не отпустила, если б попытался. 

Маратик над столом из доски закатил глаза.

— Вы такие сейчас... как кино. Сидите, как будто финальная сцена. Тепло, уютно... ещё б музычку, и титры пошли.

— Не ссы, — усмехнулся Зима. — У нас не финал. Мы только начали.

Он потянулся, положил руку на её бедро, осторожно, будто боялся потревожить.

Она не отстранилась. Наоборот — прижалась плечом, уткнулась в его висок. Пальцы их сплелись под столом — не нарочито, а как будто давно так должно было быть. Всё встало на место. День уже клонился к вечеру. Воздух начал становиться холоднее, сквозь листву пробивались последние полосы солнца. Муха лениво жужжала где-то под навесом, в доме потрескивали доски. Всё дышало покоем.

Из-за поворота зашуршала резина. Гулкий, немного старческий звук мотора пробился сквозь тишину. Зима повернул голову первым.

— Шестёрка, — тихо бросил он.

Малая тоже услышала. У неё сразу что-то подскочило в груди — то ли радость, то ли тревога.

Из-за кустов вынырнула старая, пыльная «шестёрка», тормознула у двора, и спустя пару секунд в калитку вошёл Турбо. В пыльной футболке, с потной шеей, волосы взлохмачены, как всегда — будто сам не знает, что только что делал. В руках — пакеты.

— А вот и я, мать его, — пробасил он, — а у вас тут что, курорт?

Он прищурился, глядя на лавку, где Зима с Малой сидели, прижавшись плечом к плечу. Улыбнулся.

— Сильно у вас тут романтика развелась. Я вообще думал, ты, Зим, валяешься, а ты, смотри, уже вон — почти женат.

Зима хмыкнул.

— Это ты так теперь завуалированно "скучал" говоришь?

— Тихо, ты не пали. Я ж жёсткий, мне нельзя, — Турбо подмигнул, кинул пакеты на скамейку у входа. — Хавчик, сиги, бинты, лекарства, вода. Всё по списку.

Малая поднялась, подошла, взяла у него один из пакетов.

— Спасибо, — тихо, но искренне.

— Не вопрос. А теперь... — он обернулся, посерьёзнел, голос стал суше: — Кощея отпустили.

Зима привстал. Глаза напряглись.

— Как?

— Пока ничего не ясно, — Турбо понизил голос. — Но через братву кое-кто походатайствовал. Наши, не наши, ещё выясняем. Но походу, за него кто-то сильно вписался. И не бесплатно. Хотя, пока это только слухи.

— Где он? — коротко спросил Зима.

— Пока на связь не выходит. Возможно, отлеживается. Возможно, ныкается. Но главное — жив. И на свободе.

Повисла короткая тишина. Потом Малая качнула головой:

— Ну хоть что-то. 

Турбо кивнул, оглядел их. Улыбнулся чуть теплее. Он развернулся, хлопнул Зиме по плечу:

— Рад видеть живым, братан. По-настоящему.

— Взаимно, — хрипло сказал Зима.

Тихий вечер. Они уже были в доме. Малая уснула, уткнувшись носом в плечо Зимы, дышала ровно, чуть посапывая — как ребёнок, уставший не от тела, а от нервов. Зима сидел, глядя в мутное окно, и пальцами едва ощутимо поглаживал её локон. Было тихо. Даже Марат, обычно громкий и беспокойный, молчал на диване в другой комнате, где под радио засыпал с кошкой на груди.

Турбо появился, как всегда, без стука. Просто приоткрыл дверь, вошёл на носках, и, кивнув, сел рядом, чуть поодаль, у стены. Зима только глазами глянул в его сторону — взгляд усталый, но ясный.

— Спасибо, — коротко кивнул Зима.

Повисло молчание. Только ветер за окном гонял пыль и где-то скрипнуло дерево. Малая чуть пошевелилась, вздохнула, но не проснулась.

Турбо глянул на неё, потом снова на Зиму:

— Да за что. Она крепкая. Но ты ж знаешь это и без меня.

— Знаю, — кивнул Зима, и в голосе вдруг прорезалась легкая хрипотца. — Только я не знал, что настолько.

Турбо усмехнулся, устало, по-доброму.

— Да ты бы видел, что тут творилось. Я думал всё, крышка ей. А она... рвётся, но молчит. Говоришь ей — отдохни, поешь... А она в ответ — «не мешай».

Он замолчал, достал сигарету, повертел её в пальцах, но не стал зажигать — уважение к спящей, видно.

— В тот день... — продолжил он чуть позже. — Я её на тех развалинах нашёл. Свалила из больницы, сама себя выписала. Она там, как зверь, руками всё крошила, ногти в кровь, пальцы в бетон... Грязная, глаза как у больной. Но копает. Только дышит и роет. Я ей говорю: «Поехали, Малая».  А она: «Если он там, я его достану, а не найду значит так и останусь под той же плитой».

Зима опустил взгляд, рука дрогнула — чуть крепче прижал Малую к себе.

— Я ж обещал тебе, что подхвачу, если вдруг... — сказал Турбо тихо. — Вот и подхватил как мог. 

— Помню, — коротко, будто с трудом.

— Так вот, братан... — Турбо глянул в глаза. — Я тогда сам чуть не сломался. Но она — нет. Она нас держала, не мы её. Она верила, что ты жив, даже когда все вокруг уже по факту хоронили. И каждый день говорила себе: «А если нет — я сдохну там же».

Тишина.

— Спасибо, — выдавил Зима.

— Да ну, брось, ты уже.  — Турбо отмахнулся. — Это не ради «спасибо».

Он глянул снова на Малую, что всё ещё мирно дремала, щекой прижавшись к груди Зимы, как будто наконец позволила себе выдохнуть.

— Она за тебя держалась, как за жизнь. 

— Не заслужил, — глухо сказал он.

— Не тебе решать, — отрезал Турбо. — Она уже всё решила. Без тебя. Без твоих выводов.

Они оба помолчали. Влада пошевелилась, но не проснулась — только сильнее уткнулась в Зиму, рука скользнула ему на живот, как будто даже во сне боялась, что он снова исчезнет. Турбо пошёл к выходу в другую комнату. На пороге обернулся.

— Спокойной ночи, вам.

— Спокойной,Турбо.

Турбо вышел, дверь скрипнула. Влада чуть пошевелилась, бормотнула что-то несвязное — и затихла. Зима накрыл её пледом, укутал, как ребёнка. И только тогда позволил себе закрыть глаза. Ночь наступала. Воздух будто застыл. Сквозняк шевелил занавеску. Зима спал полубоком, обнимая Малую — не крепко, а так, как держат родное, чтобы не спугнуть. Рука лежала у неё на животе, дыхание ровное, щекой он касался её затылка. Всё казалось спокойно.

Но потом — как ток. Щёлк — внутри, без причины. Он открыл глаза.

Тело Малой дрожало. Не судорогой — тихо, почти незаметно. Но он сразу понял: не холодно. Это что-то изнутри. Она дышала рвано, с хрипами. Как будто из сна не может выбраться, захлебнулась в нём. Он приподнялся на локте, глянул на её лицо — вспотевшее, губы сжаты, пальцы сжимаются в простыню.

— Влад... — шепнул он, тревожно. — Эй... малая...

Она не проснулась. Лицо сморщилось, как у ребёнка во сне, когда он вот-вот заплачет. Он провёл ладонью по её спине — медленно, мягко, поглаживая, будто бы пытаясь стереть с неё этот сон.

— Тише... проснись, родная... это всего лишь сон. Всё хорошо... — его голос дрожал, но он держался.

Она вздрогнула. Резкий вдох — и глаза распахнулись. Серые, растерянные. Она глядела куда-то сквозь него, будто ещё не здесь.

— Эй... — он наклонился ближе, обнял крепче. — Всё в порядке.

Малая моргнула, глубоко вдохнула, и вжалась в него всем телом. Прямо, сильно, будто бы искала в нём берега, чтобы не утонуть.

— Бля... прости... — прохрипела она. — Опять эта срань...

— Не извиняйся. — Он поцеловал её в висок, не отрываясь. — Мне лучше знать, когда тебе хреново. Чтобы рядом быть. 

Она не ответила. Только обняла его — руками, коленями, прижалась как можно ближе. Заползла под его майку ладонью, прижалась щекой к его груди. Он погладил её по затылку, медленно, будто запоминая каждую прядь. 

— Ты тёплый... — прошептала. — От тебя всё в груди оттаивает. А я как будто замёрзла там, с тех пор. Только у тебя в руках отходит...

— Укутывайся в меня, если надо. Я ж не против.

— Я и так укуталась, — фыркнула она, но голос был мягким, дрожащим. Она устроилась у него на груди, под подбородком, руки под его майкой, пальцы цепляются за его кожу, как будто боится, что он исчезнет.

Он погладил её по спине. Медленно. До самого низа. Потом снова вверх. Малая затихла. Дыхание стало ровнее. А он так и лежал, глядя в темноту, не сомкнув глаз. Сжимая в руках то, что нашёл, вытащил, удержал вопреки всему. И больше в эту ночь её не мучило ничего. Потому что он не дал.

Мда-мда-мда...собиралась я вообще в этом фф сделать не более 50 частей...
Опять растянула все нафиг, но искренне надеюсь,что кому-нибудь,когда-нибудь эта вещь зайдет :)