Холодный огонь в венах | Зима

Утро очередного дня выдалось тихим — таким, как бывает только в частном секторе, где ветер чуть треплет занавески, а за забором снуют коты и вороньё, кричащие как будто друг на друга. Свет просачивался сквозь щель между шторами, ложился полосами на одеяло и на лицо Зимы.

Он открыл глаза. Не резко — спокойно, будто знал, что проснулся не зря.

Малая уже была на ногах. В старой футболке, босиком, с растрёпанными волосами, она стояла у плиты — мешала кашу, краем глаза следя за чайником. Адидас с Турбо уехали на базу. Марат с утра уже вышел покурить — сидел на лавке, щурясь на солнце.

Зима повернул голову, выдохнул через нос, и чуть хрипло сказал:

— Влада...

Она тут же обернулась:

— Ты чего?

Он приподнялся на локтях, напрягся, словно решался на что-то важное:

— Устал валяться. Честно. Можно я уже попробую встать?

Она подошла ближе, присела, уставилась в него внимательно:

— А ты уверен?

Он усмехнулся — не так, как раньше, но уже ближе к тому Зиме, что был:

— Ну я ж не на митинг иду. Просто хочу встать. Почувствовать под ногами пол, а не это всё... ватное болото.

— Болит?

Он кивнул:

— Но терпимо. Уже не так. И голова не так кружится.

Она всё ещё колебалась. Знала — как только он встанет, начнётся. Потребность двигаться, ходить, контролировать. Это Зима. У него в крови — держать руку на пульсе. А ещё — не показывать боль. Даже если весь мир перед глазами плывёт.

— Давай так, — сказала она. — Сначала ешь. Потом пробуешь. Если падаешь — ловлю. Если упрямишься — валю обратно. Договор?

Он чуть улыбнулся — кивнул.
— Договор.

Она ушла обратно к плите. Слишком быстро, чтобы он не увидел: руки дрожат. Не от страха — от напряжения. Столько дней держала, тащила, лечила, надеялась. И вот — он хочет встать. И она не знает, радоваться или бояться.

В это время Марат заглянул в комнату:

— О, наш фараон очнулся? Ну что, завтрак в постель или уже в столовую идти будем?

— Он вставать хочет, — кивнула Малая, не оборачиваясь.

— Ну всё, — хмыкнул Марат. — Точно на поправку. Зим, ты только не геройствуй, ладно? Я тебя потом в одиночку не донесу.

— А ты меня носил когда-то? — вскинул бровь Зима.

— Тебя нет, но у меня стаж есть.

Она не выдержала — рассмеялась. Быстро, коротко. И в этом смехе было облегчение.
Он собирается вставать. Значит — идёт к себе. Назад.

Он ест кашу. С трудом, но ест. Не морщится. Даже хвалит. Потом — медленно, с её помощью, садится, опускает ноги. Пол — прохладный, твёрдый. Он замирает, вбирает ощущение.

— Готов? — спрашивает она, стоя рядом.

— Давай, — хрипло.

И он поднимается. Сам. Не до конца ровно. Но сам.
Она придерживает, но не держит. И в какой-то момент он говорит:

— Отойди. Я... сам хочу.

Она отходит. Он стоит. Шатко. Но стоит.

— Ну как? — тихо спрашивает она.

— Как будто... я снова вернулся. Немного. Не весь. Но точно — не призрак.

Она улыбается. Не губами — глазами.

— Тогда добро пожаловать обратно.

Он стоял так несколько секунд, будто проверял — на месте ли кости, выдержат ли мышцы, не предадут ли связки. В груди — тяжесть, но уже не тупая боль, а что-то похожее на решимость. Руки дрожали чуть-чуть, совсем незаметно — но она это видела. И не говорила.

— Хочу пройтись, — сказал он, моргая, словно глаза пересохли.

— Аккуратно, — тихо.

Он сделал шаг. Один. Потом второй. Дыхание сразу участилось — не как у марафонца, а как у бойца, который только-только очнулся после удара под дых. Но он шёл. До стула у окна. Медленно, по-пластунски почти, сжав зубы, но шёл.

— Слушай... — выдохнул он, усевшись. — Вот это, походу, и есть старость. Когда пройти три шага — как бой за мост на Днестре.

Она усмехнулась:

— Ничего, ветеран. Сейчас чайку нальём, и полегчает.

— А потом под конвоем обратно в постель, — отозвался Марат из кухни. — Нам тебя ещё долго реанимировать.

Зима откинулся на спинку стула, закрыл глаза на секунду. Потом снова открыл, посмотрел на Малую.

— А он уехал, да? — кивнул в сторону, где обычно сидел Адидас.

— В Казань. Разруливает. По нашим. Турбо сказал, чтоб никого впрямую не светить. Сейчас вообще всё шатко.

Зима вздохнул, будто это был кусок информации, который мозг всё же смог переварить.

— Я половину не помню, — сказал он. — Но чувствую. Что-то висит. Тяжёлое. Словно вот-вот сорвётся. Ты это тоже чувствуешь?

— С первой ночи, как тебя вытащили, — кивнула она.

Он кивнул в ответ. На секунду между ними снова воцарилось молчание — тёплое, почти домашнее.

Потом он тихо добавил:

— Ты же знаешь, да? Если вдруг всё — окончательно, если ничего не вернётся... я всё равно тебя не отпущу.

Она не отреагировала резко. Просто подошла, села рядом и уткнулась лбом ему в плечо — аккуратно, чтобы не задеть ничего и не сделать больно.

— Я и не собиралась уходить.

Марат снова влез с кухни:

— Ээээй, вы бы там поаккуратнее с романтикой! Он ж только-только ходить начал! А то сейчас инфаркт, и по новой всё.

— Иди в чайник, Маратик, — отозвалась она, не поднимая головы.

— Уже, уже, — буркнул он, но с довольной ухмылкой.

День потянулся неспешно. Зима пару раз сам пытался встать, дойти до кухни — она всё равно шла рядом, на шаг позади, но наготове. Грелась еда, стирались рубашки, сушились тряпки на шнуре. Обычная жизнь — но в ней было что-то... правильное. Целительное.

Он за день стал живее. Чуть больше говорил, пару раз даже выругался — знакомо, по-своему. Чуть напрягал плечо, шутил с Маратом, хмурился, когда болело.

А под вечер — снова устал. Резко, будто выключили свет.

Она помогла ему лечь, подложила под голову подушку, села рядом. Взяла его ладонь — крепкую, с зажившими шрамами, но уже почти свою.

— Ты только не торопись. Ты ещё не целый.

Он посмотрел в её глаза. Долго. И будто с глубины — тихо:

— Знаешь... если бы я выбирал, с чего начать заново, я бы выбрал тебя. 

Она не ответила. Только склонилась и поцеловала его ладонь. Медленно. Почти благоговейно. Он уснул почти сразу — глубоко, ровно, без метаний. Малая сидела рядом, наблюдая, как плечи под пледом чуть приподнимаются с каждым вдохом. Его лицо — спокойное, как будто боль отступила, хотя бы на время. Свет от лампы у кровати падал мягко, вычерчивая тени под скулами, на губах, у висков. Он стал другим. Стал прежним. Или между.

Она не двигалась. Даже не дышала громко. Просто смотрела.

Потом, когда поняла, что сон глубокий, медленно поднялась, на цыпочках вышла из комнаты. В коридоре было темно, только с кухни пробивался тусклый свет — Марат сидел там, в одной майке, с кружкой, закинув ногу на ногу, уставился в окно, будто в ночи прятались ответы.

Он услышал шаги, повернул голову.

— Спит?

— Да, — кивнула она, беря кружку и наливая себе кипятка. — Вырубило.

 — Ну и хорошо. У него сейчас каждая ночь на вес золота.

 — Я знаю.

Они немного помолчали. У каждого — свой груз на плечах.

Марат почесал висок, зевнул и тихо спросил:

— Ты чё, так и будешь тут с ним ночами сидеть?

— А ты предлагаешь мне что? Въехать обратно в Казань и ждать звонка, типа «приходите, можно забирать»?

— Да не. Просто... Ты же устала, это видно. У тебя под глазами уже как у зэка третьего срока.

— Я в норме, — она отпила глоток, скривилась. — Ну, почти.

Марат помолчал, потом добавил:

— Если чё — я рядом. По-братски.

Она не ответила. Только слегка улыбнувшись кивнула, закуривая сигарету.

На следующий день Зима проснулся раньше неё. Это уже было прогрессом. Он лежал, глядя в потолок, морщась — то от боли, то от мыслей. Он лежал тихо, на спине, глядя в потолок, весь в своих мыслях, но с краем глаза всё равно следил за ней.

Она спала рядом, свернувшись калачиком, щекой к его плечу, одна нога полусогнута, волосы спутались на щеке, дыхание мягкое, ровное. Её пальцы, как обычно, сжаты — даже во сне будто что-то держит внутри. Не отпускает.

Он не будил. Не дышал громко, не двигался — чтобы не спугнуть. Смотрел. Просто смотрел. Каждую минуту. Как менялось выражение её лица, как ресницы чуть дрожали, как губы иногда шептали что-то неслышное. И с каждым взглядом в нём что-то теплело. Пульс стабилизировался. Грудь уже не стягивала боль, только лёгкое покалывание под рёбрами — но не от ран, от другого.

Он поднял руку — осторожно, почти не дыша — и едва коснулся её волос. Провёл пальцами — раз, другой. Не разбудил. Она только вздохнула, потянулась ближе, уткнулась лбом в его шею. И снова затихла. Он прикрыл глаза. Не от усталости. От того, что вдруг стало тихо внутри.

И впервые за всё это время — не хотелось засыпать от боли. Хотелось просто лежать. С ней рядом. Дышать. Слушать, как идёт утро за окном. Как скрипит где-то пол, как ворчит Марат под нос, шаркая на кухне. Как будто всё — на своих местах.

И тут вдруг, она подскочила, будто выдернули из сна прямым ударом.

— Блять! — вырвалось сразу, когда она поняла, что солнце уже давно в комнате.

Волосы растрёпаны, футболка сбилась, губы пересохли. Она глянула в окно — день вовсю. Потом резко — на Зиму. Он уже смотрел, спокойно, всё с той же полуулыбкой, будто знал, что она так и проснётся — резко, с матом, с тревогой.

— Я... чё, сколько время? — Она уже вставала, шарила глазами по комнате. — Я ж должна была... лекарство, еда... таблетки... блин...

— Тихо ты, — Зима качнул головой, чуть, но уверенно. — Всё нормально. Я ещё жив. Не развалился.

— Да не в этом дело, — она уже шлёпала босыми по полу, хватала первую попавшуюся резинку, собирая волосы. — Я ж тебе обещала — вовремя всё. А сама как дура вырубилась. Если бы у тебя температура поднялась, если бы опять давление... — она глянула на него, в глазах почти злость на себя.

Он не перебивал. Только смотрел. И чем больше смотрел, тем яснее становилось — он не просто так на неё пялится. Что-то он вспоминает. Или уже вспомнил. Иначе бы не молчал так внимательно.

— Ты бы разбудил, — выдала она, уже таща из сумки таблетки.

Он чуть улыбнулся.

— Не хотел. Ты спала как человек, а не как солдат. Редкость.

Она замерла, сжимая блистер с таблетками. Взгляд пересекся. Там в нём — что-то, что сдвинулось. Тёплое. Узнающее. Не просто благодарное — личное.

— Я не человек, я суета, — буркнула она, — особенно когда речь о тебе.

Он снова улыбнулся, чуть шире:

— Вот, суета моя... может, уже и чайком запью? А то ты опять в режим тревоги включилась.

Малая хмыкнула, спрятала, как вздох облегчения, и тихо:

— Сейчас будет тебе чай. И таблетки. И еда. Всё по графику, начальник.

И метнулась на кухню, как будто если не побежит — опять сорвётся что-то, снова потеряет. Но в душе уже — теплее. Он запомнил. Пусть не всё, пусть кусками, но не пустота уже в глазах.

Она уже поставила чайник, залила в кастрюлю оставшийся со вчера бульон, нарезала морковь и картошку, шмыгнув носом — будто торопилась сварить не суп, а лекарство от всей этой реальности. Спина напряжённая, движения резкие, в голове тысяча планов: укол, температуру через час, сварить компот, проверить давление...

— Влада, — вдруг тихо, сзади.

Она обернулась — и едва не выронила нож. Зима стоял в дверях кухни, босиком, чуть опираясь на косяк. В футболке, что она на него натянула дня три назад, и в спортивках, сбившихся на бёдрах. Лицо бледное, под глазами — тени, но стоял. Ровно. Уверенно.

— Ты чё встал? — сорвалось у неё сразу. — Тебе ж ещё...

— Не упаду. — Он шагнул ближе. — Просто... хотел глянуть, чего ты там опять шебуршишь с видом будто нас сейчас бомбить начнут.

Она хотела ответить — резко, привычно — но он подошёл, встал за её спиной, обнял мягко, одной рукой. Второй чуть коснулся плеча.

— Расслабься уже, — выдохнул прямо в ухо. — Можно? Хоть на пару минут?

Тело её вздрогнуло — от неожиданности, от близости, от голоса. Её ладони, сжатые на столешнице, дрогнули.

— А если ты опять? — чуть слышно. — А вдруг...?

— Не вдруг, — глухо сказал он. — Уже не вдруг. Я жив. С тобой. И если ты не сядешь хотя бы на пять минут, я тебя сам на диван унесу. Как в тот раз. Помнишь?

Она кивнула. Медленно. Горло перехватило.

Он чуть сильнее обнял — не давил, просто держал.

Она стояла, как вкопанная. Ложка в руке, нож на доске, бульон закипает — но всё будто отодвинулось на второй план. Только его голос, его руки, его тепло. Настоящее, не бредовое, не из жалости. А как раньше. Или даже больше.

Он подтянул её ближе, осторожно, чтобы не сделать больно себе, но крепко — чтобы она точно почувствовала.

— Я же помню... как ты меня тянула, — пробормотал он, уткнувшись носом в её шею. —  Помню, как ты смотрела. Строго. Но с таким теплом, будто я — твой самый упрямый подарок от жизни.

Она сжала губы, чтобы не заплакать. Потому что голос его был неуверенным, хрипловатым, будто он сам боялся этих воспоминаний, но всё равно вытаскивал их. Для неё.

— Помню... твои пальцы. Вот здесь, — он провёл рукой по её предплечью, — всегда тёплые. — Он чуть улыбнулся. Усталой, почти мальчишеской улыбкой. — Я всё это помню, Малая. Не всё сразу, но... всплывает. По кусочкам.

Она прижалась к нему. Плотно. Головой к груди. Слов не осталось. Только сердце билось, в унисон с его, будто заново запускалось. Он обнял крепче. Молча. Просто стояли так, в полутишине кухни, под шум чайника и запах супа.

— Можно я тебя подержу ещё чуть-чуть? — прошептал он.

Она кивнула. Не размыкая рук. Не отпуская.

Они стояли так долго. Словно время вокруг взяло паузу. Будто всё — погони, кровь, шрамы, боль, потери — случилось где-то в другом мире. А здесь была только она. И он. Снова дышащие в унисон.

Малая чуть приподняла голову, посмотрела ему в глаза. Он уже не был тем разбитым, израненным телом, которое вытаскивали через чёрный ход. Нет. В нём уже просыпался прежний Зима. Настоящий. С упрямством в челюсти, с теплом за взглядом.

— Пошли, — сказала она наконец. — Поесть надо. Остынет же всё.

Он улыбнулся, медленно кивнул.
— Только ты рядом сядь. Чтобы не сбежала, пока я моргну.

Они сели за стол. Она налила суп — густой, наваристый.

Зима зачерпнул ложку, попробовал — и поморщился.

— Горячий? — насторожилась она.

— Да не, — он усмехнулся. — Вкусный. Просто... чё-то внутри ёкнуло. Как будто... вспоминается, как ты его варишь на базе. После очередного пиздеца, когда все в ахуе и уставшие, а ты молча ставишь кастрюлю. Без слов, без шума. Просто... чтобы мы не сдохли.

Малая отвернулась, пряча то ли улыбку, то ли дрожь в подбородке.

— А ты тогда всё это замечал, да? — тихо спросила она.

Он не ответил сразу. Потом кивнул:

— Я всегда замечал. Просто не говорил. 

Она села напротив. Глядела, как он ест, как держит ложку — чуть дрожащей рукой, но уже уверенной. Не как тогда, в начале, когда не мог поднять даже кружку. Сейчас — по-другому. Сила возвращалась. И с ней — он.

— Ты помнишь, — вдруг выдохнула она. — Значит, ты точно будешь жить.

Он посмотрел на неё долго, по-настоящему, как будто не просто слышал, а чувствовал то, что она вложила в эти слова. Потом отодвинул тарелку, потянулся к её руке.

— Я уже живу. С того момента, как ты меня не бросила. А теперь — и подавно.

День выдался тёплый, тихий. После многих суток тревоги и напряжения — будто выдохнул сам воздух. Дом стоял в частном секторе, скрытый от чужих глаз, и тишина вокруг была почти неестественной после всего, что они пережили.

Малая открыла дверь на улицу, задержалась в проёме, оглянулась на Зиму. Он стоял в коридоре, в старой, но чистой футболке, с осторожной уверенностью на лице, держался он уже ровно, прямо, почти по-прежнему.

— Ну чё, выйдем, командир? — усмехнулась она.

 — Я-то выйду, — хмыкнул он. — Главное, чтоб обратно зашёл.

Она фыркнула, подошла, чуть приобняла под плечо. Он оперся — но не полностью. Просто чтобы быть ближе.

На крыльце уже сидел Маратик, грыз яблоко, ногой раскачивая какую-то треснутую доску. Завидев их, прыснул:

— Ну наконец-то. А то я думал, вы там себе уже отдельную республику учредили — "Зималандию". Столицу в спальне, флаг из пледа.

Зима усмехнулся, но только глазами — всё ещё берёг дыхание.

— А президент кто? — спокойно спросил он.

— Ну тут всё понятно. — Маратик показал пальцем на Малую. — У тебя, брат, пока максимум — премьер на костылях.

Малая прыснула, а Зима, улыбаясь краем губ, сел на лавку под стеной дома. Всё медленно, осторожно, но уже не как больной — как человек, который просто восстанавливается.

Солнце било по черепице, в воздухе пахло пылью с дороги. Где-то вдалеке лай собаки, в соседском дворе — стук вёдер, и даже это звучало как музыка мира, в который они едва не вернулись с того света.

Маратик протянул им по яблоку.

— Держи. Садись, отдыхай, командир. Вон, глянь, жизнь идёт. Без погонь, без ментов, без этих шизанутых. Красота.

Малая села рядом с Зимой. Он взял её за руку — не для вида, не ради жеста. Просто потому что хотел.

— Адидас как? — спросил Зима, глядя в даль.

— Всё норм, двигается. Пацанов пока не трогают, но шум вокруг не утихает. Менты Кощея гоняют как могут, может, что и нароют, — отозвался Маратик. — Но пока у нас — тишина. Значит, надо дышать.

Он снова прикусил яблоко и с полным ртом добавил:

— Я даже подумал, может курей завести. Смотри, как быт-то тянет! Малая будет их гонять, как петушиный спецназ.

— Лучше тебя погоняю, если будешь такую хрень нести, — фыркнула она, улыбаясь.

Зима рассмеялся — впервые громко, по-настоящему.
Боль скосила лицо, он схватился за бок, но не сдержал смех.

— Всё, — выдохнул он. — Это опасно. Не смеши меня так, Маратик, я ещё не оклемался.

— Ну, хоть кто-то должен тут быть весёлым. А то вы с вашей драмой на всю Казань угрюмей кладбища ночью.

Они посидели ещё немного. Просто молча. Смотрели, как ветер гоняет пыль по дороге, как листья шуршат в яблоне у забора. Было странно спокойно. Непривычно. Но — живо.

Солнце клонилось к закату, и небо полыхало медными, лиловыми красками — как будто день не хотел уходить просто так, без следа. На заднем дворе дома, в котором они скрывались, наконец развели костёр. В старой бочке, у которой с одной стороны были вмятины — явно от чьих-то ботинок или локтей — уже трещали поленья. Тепло от огня расползалось по двору, освещая знакомые лица в этом чужом, но уже почти родном месте.

Зима сидел на сложенном пледе, откинувшись на локти, рядом — Малая, в его старой кофте. На ней она была почти как платье. Он что-то шепнул ей — тихо, для неё одной — и она усмехнулась, ткнув его локтем в бок.

— Не наглей. Ещё не оклемался до конца, а уже шутишь, как будто снова на коне, — проворчала она, но голос у неё был мягкий.

В этот момент из-за поворота калитки послышался знакомый гул мотора. Через пару секунд в ворота вкатилась старая шестерка — пыльная, но бодрая, как и её водитель. За рулём — Турбо. Справа — Адидас, с пакетом на коленях, из которого торчал батон, банка с огурцами и... ножка курицы.

— Ну что, живы тут? — крикнул Турбо, выходя и хлопнув дверцей. — А то вы тут как в монастыре, тишина такая, будто на отмаливание грехов ушли.

— Сам ты грех, — отозвалась Малая. — Где так долго носило?

— Хавчик искали, как для королей, — ответил Адидас. — Всё, как вы любите: картошка, курица, лук, хлеб, масло. И даже специи нашлись, прикинь?

Он подошёл ближе, пожал Зиме руку, осторожно, но крепко — в глазах у него мелькнуло то самое облегчение, что не всегда можно проговорить. 

— Живёте? — тихо.

— Дышим, — кивнула она. — Благодаря вам.

Турбо в это время уже скидывал продукты с капота на лавку.
— Марат! Где ты, черт малолетний? Иди сюда, шеф-повар приехал, будем учить вас пацанскому ужину на костре.

— Это как? — послышался голос из-за сарая. — Макароны кидаешь в масло и всё?

— Отойди, кулинар, — Турбо закатал рукава. — Сейчас будет высший класс.

Они разложили всё на доски. Чугунок с жирной сковородкой уже стоял у огня. Картошку резали на коленке, лучок пошёл вслед, курицу обжаривали с перцем. Всё — по-пацански: на глаз, с запахом дыма, с приколами в промежутках.

Малая сидела на перевёрнутом ведре рядом с Зимой. Он следил за всеми, но не вмешивался — просто впитывал, как будто боялся что-то упустить из этой живой, настоящей картины.

— Смотри, Зим, — сказал Турбо, — вот это называется «мирная жизнь». Когда на костре не оружие калят, а еду варят.

Зима чуть усмехнулся:

— А пахнет, как на старом пикнике... где мы с тобой чуть не подрались из-за последнего шампура.

— Это ты просто жадный был, — ответил Турбо.

Они ели из общих мисок, пили чай вприкуску. Разговоры текли сами собой — про всё и ни о чём, пацанские, жизненные, как в старые времена, до войны, до крови.

Когда стемнело, Адидас подбросил в костёр веток, и огонь вспыхнул сильнее. Над головой — звёзды, яркие, как будто их кто-то забыл выключить. 

Когда угли в костре уже начали оседать, языки пламени стали медленнее — не дерзкие, как раньше, а будто задумчивые — пацаны по одному начали расходиться. Турбо зевнул, хлопнул Адидаса по плечу, мол, идём, хватит старику у костра париться. Адидас кивнул, подкинул ещё одну палку в костёр и неспешно направился к дому. Маратик, шепча себе под нос какую-то песню, пошёл за ними.

Малая сидела рядом с Зимой, в тени. Ветер чуть трепал её волосы, а угли ритмично потрескивали, словно где-то вдалеке тикают невидимые часы. Вдруг она почувствовала, как он лёгонько коснулся её руки.

— Малая, — хрипло. — Побудь со мной немного.

Она обернулась. Его глаза — тёплые, тёмные, усталые, но в них что-то уже было другое. Как будто глубже смотрел. Как будто внутри него ворочался какой-то важный кусок, который он почти вытащил из тумана.

— Ты не замёрз? — Она потянулась, чтобы поправить ему плед.
Он чуть мотнул головой:
— Нет... Просто... не хочу спать. Пока ты рядом.

Она чуть задержалась, не отводя глаз. Села ближе, к самому краю пледа, рядом, чтобы плечом коснуться его руки.

— Слушай, — сказал он вдруг, — а расскажи мне... вот серьёзно. Что у нас было? Не "в общем", а... как это было по-настоящему?

Она опустила взгляд.
— А ты готов это услышать? Не вспомнить — а услышать. Просто как рассказ, от начала и до... того момента, как тебя чуть не потеряли?

Он кивнул.
— Говори, как есть. Я хочу знать, кем я был рядом с тобой.

Малая выдохнула и на мгновение прикрыла глаза, словно переместилась в то время.

— Знаешь, ты исчез на пять лет. Пять, Зим. Ни слуха, ни духа. А меня тогда прижали. Насмерть. Под стенку. И я думала — всё. Конец.

Она медленно выдохнула, будто сбрасывая пласт спёртого воздуха.

— У меня тогда была другая жизнь. Долгом построенная, как тюремная камера. Всё по распорядку, всё чётко. Только жить в этом было невозможно. Я и не жила. Существовала.

Она потянулась за сигаретой, но передумала. Только сжала ладонь, уткнув в неё лоб на мгновение.

— А потом ты вернулся. Вот просто... Взял и вернулся. Я сначала не поверила. А потом — как будто всё внутри взорвалось. Потому что я вспомнила, кто я такая. С тобой. Рядом. Я снова захотела жить.

Она замолчала. Вдох. Выдох. Потом — мягко, почти беззвучно продолжила:

— Да, через боль. Через кровь и шрамы. Слэм мстил долго. Больно. До момента, когда я думала — не вытащим уже. Но вытащили. Ты вытащил. Себя и меня. И я ни разу, слышишь, ни разу не пожалела, что осталась с тобой.

Её голос дрогнул. Она чуть поёжилась, вспоминая.

— Ты был рядом всегда. Даже если приходилось давать по зубам кому-то из своих. Даже когда я сама себя ненавидела.

Он внимательно слушал, дыхание изменилось. Стало глубже. Точнее.

— Помнишь... — тихо. — Когда я кинулась под нож, чтобы в тебя не попало? Это был инстинкт, Зим. Я даже не думала. Просто... ты рядом. И я всегда закрываю тех, кто мне важен. Я и тогда знала, что ты не просто человек на районе.

Она прикусила губу, наклонилась ближе.

— А потом, в ту же ночь... Мы впервые остались вдвоём. Не просто как... как кто-то с базы. Как мы. Настоящие. В воде. В темноте. И впервые — без боли. Почти.

Он вдруг задумался. Взгляд — туманный, но глубокий. Как будто что-то внутри сдвинулось. Звенит. Живёт.

— Душевая... — прошептал он. — Был пар. И ты... ты была злая. Но живая. Горячая... Я не дышал, пока не поцеловал.

Она застыла. Глаза расширились, дыхание прервалось. Он помнит. Он коснулся её пальцев — легко, чуть-чуть, как будто боялся спугнуть.

— Ты тогда... меня спасла. Не только от ножа. От самого себя.

Она вдруг всхлипнула, но не от слёз. От переполненности. Склонилась к нему, лбом к лбу.

— Значит, помнишь...

— Кусками, — хрипло. — Но помню. Ты — всегда была в этих кусках.

Он сжал её ладонь.

— Пора, — сказала она тихо, поднимаясь. — На сегодня хватит. Голова твоя уже и так на пределе. Хватит копаться. Давай — отдыхать.

Он не двинулся. Только вздохнул — так, будто выдохнул несколько дней сразу. И вдруг, тихо:

— Не жалей меня, а?

Она замерла. Обернулась, чуть прищурилась.

— В смысле?

— В смысле... — он повернул голову к ней, — Ты... ты постоянно вокруг меня... заботишься, следишь, держишь. Мне, конечно, приятно. Но я чувствую себя, блять... как будто разваленный, беспомощный. Как овощ. Ненавижу это чувство. Честно.

Она смотрела на него секунду. Потом вдруг развернулась, встала, шагнула к нему и — легонько пнула носком кроссовка в его плечо. Не больно. Но с характером.

— Совсем ебанулся? — выдохнула. — Ты овощ, да?

Он удивлённо глянул на неё снизу, губы дёрнулись в слабой улыбке.

— Ты знаешь, что со мной было, когда ты исчез? — продолжила она, голос чуть дрогнул. — Я думала с ума сойду. Была готова продать душу, лишь бы кто-то сказал: "Живой он". Пусть хоть в овощной стадии. Лишь бы жив.

Зима опустил глаза.

— Так вот, Вахит. Прыгать вокруг тебя это не жалость. Это счастье. Это я дышу полной грудью, потому что ты здесь. Не призрак. Не надгробие в моей памяти. А живой, дышишь. Со мной.

Она сделала шаг ближе, встала перед ним, взяла его лицо в ладони — нежно, осторожно, как будто боялась потревожить.

— И если я хочу подать тебе чай, или укрыть тебя, или просто посидеть рядом, глядя, как ты дышишь, — это не из жалости. Это потому что люблю. Ты просто не знаешь, как сильно.

Он смотрел на неё снизу вверх. В глазах блеск — не от боли. От чего-то большего. Глубже. Он взял её руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы. Долго держал.

— Вот, — прошептал. — За это, может, я и вытащусь.

— Обязательно вытащишься, — прошептала она в ответ. — А я рядом. Всегда.

Он медленно поднялся, она — помогла, обняла за талию. Он опёрся, вздохнул.

— Ну всё, пошли. На сегодня — хватит героизма, — сказала она, прижимаясь к нему щекой.

— Ага, — усмехнулся он, — ещё чуть-чуть — и расплачусь. Буду, самым трогательным овощем в округе.

— Будешь — получишь подзатыльник, — тихо рассмеялась она. — Но только если совсем охренеешь.

Они медленно вошли в дом — шаг за шагом, как будто весь путь обратно был ритуалом. Малая придерживала его под локоть, не сильно, чтобы не обидеть, но уверенно — чтобы он знал: она рядом. Каждый его шаг был не столько болью, сколько волей. Зима почти не шипел, только сжимал зубы. Не жаловался. Никогда не жаловался.

Марат мельком глянул из кухни, пробормотал:

— О, герои вернулись. Ну чё, прогулка удалась?

— Потрясающе, — буркнул Зима. — Даже воздух не орёт, что я овощ.

— Значит, живёшь, братан, — фыркнул Марат. — А то был как консервированный.

Малая усмехнулась, но усталость давила уже и на неё. Зима тяжело опустился на кровать, выдохнул, запрокинул голову и оперся о стену. Она поправила ему плед, села рядом, обняв колени. Тишина повисла лёгкая, уютная, как плёнка на старом плёночном фото.

— Адидас сказал, завтра поедет ещё раз в Казань, — негромко заметил Марат. — Разузнает по нашим. Слухи есть, что пару человек из Универсама взяли на ЖД вокзале. Мол, в розыск пустили старые дела. Шьют с двух рук.

Зима приоткрыл один глаз.

— Насколько старые?

— Походу, все, что были. От скруток до общаков.

Малая напряглась. Но молчала. Только ладонь легла на руку Зимы.

Он хмыкнул, снова прикрыл глаза. Через минуту сказал, едва слышно:

— Если б я мог хоть часть вернуть... хоть чуток вспомнить, как всё было...

Она посмотрела на него, наклонилась ближе, прижалась лбом к его щеке.

— Вспомнишь все. Не торопи себя. Всё, Вахит. Хватит тебе на сегодня геройствовать и напрягать мозги. Они у тебя, может, и крепкие, но не кастрюля же — не дай Бог, закипят.

Он приоткрыл глаза, посмотрел на неё исподлобья, будто хотел огрызнуться — по привычке. Но вместо этого — коротко хмыкнул, устало, но с теплотой:

— Понял, капитан. Укладываюсь.

— Вот и хорошо, — она наклонилась, поправила подушку. — Спать, боец. А то завтра опять будешь коситься, как дед после бани.

Она укрыла его пледом, аккуратно, словно не взрослого мужика, а ребёнка, пережившего бурю. Его пальцы на секунду коснулись её запястья, задержались — и отпустили.

— Спокойной ночи, Малая.

— Спокойной, Зим.

Он закрыл глаза. Она посидела рядом ещё немного — пока дыхание не выровнялось, пока на лице не появилось то самое выражение: когда человек не чувствует опасности. Только тогда она встала и тихо вышла.

Следующие дни тянулись размеренно, как редкий дождь.

Зима понемногу приходил в себя. Уже начинал понемногу двигаться по дому, держась за стенку или за Малую. Иногда — за Марата, когда уж совсем сил не хватало. Тот ворчал, но подставлял плечо без лишних слов:

— Давай, командир, шевелим костями. А то скоро придётся тачку подгонять не для побега, а чтобы тебя до туалета довозить.

Зима на это только усмехался, но с каждым днём ходил всё увереннее. Боль по-прежнему давала о себе знать, но он терпел. Не ныл — держался.

Малая варила ему лёгкие супы, приносила чай с липой и тёртым яблоком, следила, чтобы не забыл про таблетки. В какие-то моменты он пытался вывернуться, мол, нормально уже всё, не надо.

— Нормально — это когда ты мне сам кашу принесёшь, — парировала она. — А пока — не пизди, сиди и лечись.

Он слушался. Без споров. Просто смотрел на неё, как будто именно в ней — его точка опоры.

По вечерам сидели на веранде. Иногда молчали. Иногда вспоминали что-то: не обязательно важное, просто старые дворы, знакомые запахи, тёплый асфальт после дождя. Он снова начал улыбаться. Иногда даже смеялся — хрипло, в полголоса, но по-настоящему.

Маратик таскал дрова, подкидывал в костёр, рассказывал глупые истории из района:

— ...и этот придурок реально подумал, что если он спрыгнет с гаража на собаку, она его за своего примет. Ага, щас! У него потом жопа была, как арбуз — и от укусов, и от позора.

Зима смеялся до слёз. Даже Малая хохотала, уткнувшись лбом ему в плечо.

Адидас заезжал реже — возился с делами, пробивал, у кого можно будет укрыться дальше, если в Казани станет совсем жарко. Турбо тоже появлялся наездами — у него всё было в огне: базу почти зачистили, оставшихся вытаскивали по одному, как тени. Но при каждой встрече с Зимой он говорил одно:

— Держись. Мы тебя не сольём. Ты — не просто пацан. Ты — наш. А свои своих вытаскивают.