Холодный огонь в венах | Зима

В комнате было тепло. Даже душно. Адидас устроился на полу у стены, опершись спиной на старый шкаф. Маратик — рядом, ноги вытянул, куртку под голову. Они переговаривались шёпотом о чём-то своём, стараясь не мешать.

Малая сидела рядом с Зимой. Как и все последние дни — тихо, почти без движений, только иногда поправляла одеяло или смачивала губку, чтобы протереть ему лицо. Свет был приглушённый — настольная лампа в углу, жёлтая, мягкая, словно старалась не тревожить.

Зима ворочался. Невнятно дышал, хрипел, губы подрагивали — будто снилось что-то. Малая снова взяла его за руку — крепко, как будто передавала своё дыхание. И вдруг — он дёрнулся.

Открытые глаза.

Не сразу в фокусе. Немного мутные, тяжелые... но живые.

Она затаила дыхание, не шевелясь.

Он поморгал. Оглядев потолок, повернул голову... и уставился прямо на неё. Несколько секунд просто смотрел. Без слов. Как будто проверял, она ли это.

— Ты... — хрипло. — Ты спишь когда-нибудь?

Малая вздрогнула. Пальцы крепче сжались.

— Ты заговорил... — прошептала. 

Он слабо усмехнулся, уголок губ еле двинулся. В голосе ещё сип, как от наждака, но взгляд — уже не пустой. Не провал.

— Смотрю, всё время тут. Как тень.

Она попыталась улыбнуться, но дрогнула.

— А ты думал, я тебя в больничке с ментами оставлю? Или чтоб добили по-тихому?

— Не знаю... — Он закрыл глаза на секунду, а потом снова на неё. 

Малая опустила голову, почти в него уткнулась.

— Я уже сама не знаю, где тут конец. Всё как в дурном сне.

Секунды тянулись. Его рука пошевелилась. Слабо, но дотянулся — большим пальцем коснулся её пальцев.

— Устала, — сказал он, не как вопрос, а как факт.

— Очень, — призналась. — Но не уйду.

Он кивнул. Медленно. Потом — шёпотом, почти не слышно:

— Ты только... не растворяйся. Ты — моя память сейчас.

Она подняла на него глаза. Застывшие, стеклянные. Пропитанные бессонницей, страхом, верой.

— Пока ты дышишь — я рядом. Обо всём остальном потом.

Он слабо сжал её руку. Не как мужчина — как тот пацан с разбитой улицы, который просто не хочет теряться в темноте. И она — сжала в ответ.

Адидас с Маратиком не вмешивались. Молча переглянулись в углу, и Адидас только шепнул:

— Живой он. Смотри. Возвращается.

Он помолчал. Долго. Просто лежал, глядя в её лицо, будто пытался вытянуть из неё ответы на те вопросы, которых сам ещё не мог сформулировать. Потом вдруг выдохнул с хрипотцой:

— Ты красивая.

Малая моргнула. Не сразу даже поняла, что он сказал. Потом улыбнулась — растерянно, но искренне:

— Серьёзно?.. Ты только очнулся, а уже начинаешь?

Он не ответил. Только снова посмотрел — глубже, пристальнее. Медленно, будто обдумывая каждый звук, сказал:

— Я не всё помню. Почти ничего. Но ты... ты как будто осталась. Внутри. Не имя, не лицо — чувство.

Она замерла.

— Какое?

Он слабо пожал плечами — и всё же выдавил:

— Как будто... я за тебя бы порвал. Даже не зная, почему. Просто знаю, что надо.

Малая закрыла глаза. Просто на секунду — чтобы не соскользнуть в слёзы. Потом наклонилась к нему ближе:

— Значит, что-то точно помнишь. Самое главное. Остальное — догонит.

Он кивнул. Очень медленно, с усилием.

— Я в тебе будто прячусь... 

Она молча провела рукой по его голове, осторожно, чтобы не сделать больно но — как раньше, когда он был на грани.

— Прячься, — прошептала. — Пока не встанешь на ноги. Пока снова не станешь собой.

Он чуть улыбнулся, почти незаметно.

— А если... я не стану?

Малая посмотрела прямо в него, без капли сомнения:

— Соберу заново. Не сомневайся.

Он дышал тяжело, но уже не так сбито. Как будто в этой комнате, в её голосе, в этих руках, он нашёл то, за что стоит выкарабкиваться.

— Значит, повезло мне. Даже если всего не помню — всё равно повезло.

Он уже почти прикрыл глаза, но взгляд его вдруг задержался — где-то на её запястье. Тонкое, с слегка заметным шрамом, кривым, будто оставленным детским ножичком. Она подняла руку, поправляя волосы, и именно в этот момент слабый свет лег косо, выхватив этот тонкий белый след на коже.

Зима нахмурился. Что-то кольнуло внутри — не боль, а больше... щёлкнуло. Как будто пазл, кусочек, встал на своё место, но вся картина ещё в тумане.

— Это... — Он с трудом поднял взгляд, глядя на шрам. — Откуда?

Малая опустила глаза на руку и чуть усмехнулась:

— От тебя, между прочим. — Она присела ближе к нему, показывая шрам. — Ты мне его случайно оставил. Ещё когда мне лет четырнадцать было. Мы из-под склада бежали, ты тогда дверь плечом вышибал, а я за тобой прыгнула, на битое стекло. Ты же ещё потом тряпкой своей грязной заматывал, матерился...

Он смотрел на неё, не отводя глаз. Щека дёрнулась, как будто сдерживал какую-то странную эмоцию.

— ...Я ж тогда плакала, как дура. А ты всё повторял: говорил же не идти со мной. 

Малая замолчала.

Он тихо проговорил:

— Я правда так сказал?

— Ага. 

Он прикрыл глаза, будто это было слишком. А потом медленно, еле заметно кивнул:

— Это звучит... как я.

Впервые за всё это время — не как чужой, потерянный человек, а как будто он вдруг на миллиметр ближе стал к самому себе.

— Вот видишь, — прошептала она. — Уже вспоминаешь. По кусочку, но вспоминаешь.

Он открыл глаза, вновь посмотрел на неё — на волосы, на пальцы, на глаза, в которых уже не страх, не злость, а стойкость, выстраданная и живая.

— Ты была другой. Тогда. 

— Сейчас — та же. Просто ты давно не смотрел по-настоящему.

Он чуть улыбнулся, выдохнул. Рука его дёрнулась — будто хотел прикоснуться, но не смог. Слишком больно, слишком рано. Она накрыла его пальцы своими, мягко, уверенно. Без слов.

Он вдохнул — глубже, спокойнее — и закрыл глаза. Заснул.

Она ещё немного постояла рядом, поправила одеяло, сжала его ладонь и выскользнула из комнаты.

Дом был тихий. Только часы тикали где-то и пахло старым деревом, пылью, лекарствами. Малая вышла на крыльцо, натянула капюшон, достала сигарету. Подкурила — руки дрожали, хоть и не холодно.

— Дашь огня? — послышалось за спиной.

Обернулась — Адидас. Уже с косяком в зубах. Видимо, давно хотел выйти, но не хотел мешать.

— Я думала, ты дрыхнешь, — хмыкнула.

— Ага, уснешь тут.

Она усмехнулась. Передала зажигалку.

Они стояли рядом, под навесом. Внизу — переулок, темно, тишина. Где-то далеко лает собака.

— Ну и чё дальше? — выдохнул Адидас. — Мы его вывезли. А дальше?

Малая затянулась, долго молчала.

— Не знаю. — Она выдохнула дым. — Врач дал список. Буду следить, колоть, кормить. Память может вернуться, может — нет. А может, вообще закроют его на допросах, если нас сольют.

— Не сольют, — отрезал Адидас. — Мы хвосты режем. Турбо с пацанами на связи, те, кто был рядом на последней стрелке — уже либо легли, либо выехали. В городе только наши. Пока.

Малая покачала головой.

— "Пока" — ключевое. Они Кощейчика повязали, значит, сука кто-то заговорил. А если потянут за нитку — на Зиму снова выйдут. А он даже соображает наполовину. Мы его вообще от чего спасаем, если он сейчас как стеклянный?

— От добивания. От зоны. От того, чтоб из него не сделали корм для слухов, — жёстко сказал Адидас. — Ты сама это знаешь.

— Знаю, — прошептала она.

Он замолчал. Потом тихо добавил:

— Но ты тоже себя не сжирай. Он очухается. Он выкарабкается. Не сдох же. Сейчас тем более не сдастся. Ты же его знаешь. Это ж Вахит, блять. Наш Зима.

Малая опёрлась плечом о перила, смотрела куда-то в темноту улицы.

— Знаю. Поэтому и боюсь.

Они стояли молча. Дым клубился в свете фонаря. Где-то в доме что-то скрипнуло — может, ветер, может, Зима пошевелился.

— Завтра надо будет с Турбо решить, как действовать, — сказал Адидас. — И пацанов по одной нитке вытягивать. Если начнут трясти всех, кто рядом был — база не выдержит.

— Я останусь тут, — кивнула она.

— Я знаю. — Он посмотрел на неё. — Ты — не просто держишь его. Ты сама для него — якорь. Только, чёрт тебя дери, не утопни с ним.

Она ничего не сказала. Только затянулась ещё раз. Потом, вдруг — чуть слышно:

— Я не утону. Он мне ещё должен.

— Что?

— Танец под фонарём.

Адидас усмехнулся. Снова затянулся. И оба замолчали.

Дом давно стих. Темень, тяжесть на улице — будто весь воздух вобрал в себя всё, что они пережили за день. 

Адидас первым шевельнулся. Потянулся, стряхнул пепел с косяка.

— Всё, Малая, спать. Утро само к нам не приползёт.

Она кивнула, не споря.

В доме — полумрак. Только одна лампа горит в углу, да и та мигает изредка, словно устала светить. Зима всё так же лежал на кровати — лицо немного расслабилось, дыхание ровное. Не дергается, не бредит. Просто спит.

Адидас с Маратом пошли в соседнюю комнату. Марат, зевая, буркнул:

— Я возле окна. А то ты опять всю ночь провентилируешь, как в общаге, Вова.

— Заткнись и ложись, — отмахнулся Адидас, кидая свой свитер на табурет.

Они улеглись без слов — слишком усталые, чтобы бодаться. Дверь за ними захлопнулась.

Малая осталась одна. Тихо прошла к кровати, присела рядом. Прямо на пол, поджав ноги, спиной опершись о кровать.

Смотрела на него. Долго.

Пальцы его чуть шевельнулись во сне. Она положила ладонь сверху — мягко, осторожно.

— Спи, Вахит... Я тут, — прошептала.

Никакой реакции. Но ей и не надо было.

Голова сама собой склонилась к его ладони. Щека — к тыльной стороне. Так она и замерла. Сидела на полу, как будто всё тело уже отказалось слушаться. Никакой позы. Просто рядом. Просто — быть.

Где-то в доме скрипнуло. Может, пол, может, что-то в стенах. Но она не слышала уже.

Глаза сами собой закрылись. Дыхание сбилось с ровного в замедленное.

Так она и уснула — у кровати, с рукой на его руке, с лицом в его пальцах. Не пацанка, не бой-баба, не «боевая подруга». Просто девчонка, которая держит того, кто ей дороже жизни.

Он открыл глаза.

Комната была полутёмной — только слабый свет из-за шторы, тусклая лампочка в коридоре, да еле слышное дыхание. Рука — затекла. Что-то тёплое на ней. Осторожно повёл пальцами.

Малая.

Она свернулась у его кровати, как котёнок — подбородок на его ладони, волосы спутанные, рука под щекой. Дышала ровно, глубоко. Совсем рядом. Как будто и не было войны. Не было крови. Не было боли.

Он смотрел на неё — долго. Не шевелясь. Впитывал каждую линию её лица. Синяк на скуле. Царапины на пальцах. И... шрам. Заметный, тонкий, будто заживший ожог — у основания шеи, уходящий под ворот.

Его сердце сбилось.

Что-то стукнуло внутри. Резко. Будто хриплый скрежет сорвал ржавый замок. И — картинка. Не сон. Не галлюцинация. Настоящее. Живое.

— Ты знаешь, что самое прикольное, Влада? —

Гнусный голос. Коридор. Грязная серая стена. Он — связан. Она — напротив. Волосы мокрые, кровь по щеке, но взгляд — стальной.

Он рвёт верёвки, глотает боль, горло саднит от крика. Слэм — ухмыляется, тянется к ней, растягивая каждый жест. Движения мерзкие, тягучие, как грязь под ногтями. И она — молчит. Только дышит неровно. Только глаза — горят.

Пальцы этого урода — у неё на горле. Потом — на плече. Ни капли страха. Только ярость. И он — Зима — чувствует, как внутри что-то рвётся. Как будто душу голыми руками выворачивают.

«Смотри, Зима. Смотри, как она дрожит».

Нет. Это не дрожь от страха. Это борьба. В каждом её дыхании. А он тогда не мог её спасти. 

Она дёрнулась во сне, тихо, но не проснулась. Только чуть плотнее прижалась лбом к его ладони. Он смотрел, как колышется её плечо при дыхании.

Пальцы дрожали. На губах — сухость. В глазах — боль. Но за этой болью — будто вспыхнула искра. Он вспомнил. Не всё. Не сразу.

Но этот миг — тот, где она связана, где он рвёт вены, где её глаза — как нож — он запомнил. И, может, это была не просто память. А первый шаг. Назад. К ней. К себе. К жизни.

— Влада... — Его голос был тихим, как шелест. Почти с хрипотцой, но чётким. Он не звал. Он узнавал.

Она дёрнулась, будто током ударило. Взгляд сразу — в его. Он смотрел прямо, пристально. Не как раньше, отрешённо. А в неё. Глубоко. Почти как раньше.

— Повтори, — выдохнула она.

Он моргнул медленно, словно продирался сквозь что-то вязкое. А потом — сказал снова:

— Влада.

Она замерла на секунду. В груди всё оборвалось.

— Ты... что ты вспомнил?

Он не сразу ответил. Глаза чуть прикрылись. Брови — напряжены. Плечи дрожат.

— Верёвки. Комната. Он... — Зима чуть дёрнулся. — Ты была связана. Я... орал. Я рвался к тебе. Я не мог...

Он осёкся. Губы дрогнули.

— Но я... всё-таки... я сорвался.

— Да! — Она не выдержала и села ближе, прямо к нему. — Да, Вахит, ты сорвался. Ты тогда всех порвал. До тебя не дотянулись. До меня — тоже. Только потому что ты встал и пошёл, чёрт возьми.

Он всмотрелся в неё. Губы приоткрылись. В глазах — вспышка узнавания. Боль, гнев и память — всё вспыхнуло одновременно.

— Я его бил... — прошептал. — Я помню кровь. Я помню, как ты тогда... ты сидела. Тряслась, но смотрела на меня. Ни слёз. Ни крика. Только глаза.

Она уже дрожала. Слишком долго она держала это в себе. И вот — он начал вспоминать. Эти куски, эти фрагменты — её боль, его ярость.

— Это было, — сказала она. — Всё. Всё было, Вахит. И ты был — чёртовым героем. Не важно, сколько ты сейчас помнишь. Главное, что оно твоё.

Он вздохнул. Закрыл глаза. Веки дрожали. Рука — нашла её, слабо сжала пальцы. Его пальцы были холодные, ослабшие, но живые. И настоящие.

— Значит, я на правильной дороге, — выдохнул. — Влада...

Она сразу подалась вперёд, будто боясь, что он снова уйдёт в темноту.

— Я тут. — Голос сорвался. — Слушаю.

Он чуть повернул голову. Брови нахмурены, но взгляд стал мягче. Взрослее. Сознательнее.

— Попить можно?

Голос был хриплый, надломанный, как после пепла и огня. Но в нём уже было "я".

— Конечно, — выдохнула она и быстро вскочила.

На кухне — тишина. За стеной кто-то тихо кашлянул — наверное, Адидас или Маратик, но всё внимание у неё было только здесь. Только на нём.

Она схватила кружку, налила воды, и — вернулась. Осторожно, почти на цыпочках, как к раненому зверю. Как к родному.

Он с трудом приподнялся. Лоб чуть влажный, губы потрескались. Она аккуратно поднесла кружку к его губам.

— Медленно. Маленькими глотками. Осторожно.

Он пил жадно, но послушно. Пару глотков — и чуть наклонил голову, давая понять, что пока достаточно.

Она вытерла его подбородок уголком рукава — машинально. По-своему нежно, как делают только те, кто уже не делит друг друга на "ты" и "я".

Он посмотрел на неё дольше обычного. Глаза чуть затуманились, но не от боли. Он что-то ощущал. Внутри — тёплое, непонятное.

— Спасибо, — выдохнул. 

Он молчал какое-то время, просто смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на неё. И вдруг, не глядя, негромко сказал:

— Ложись уже. Не гнись тут, как будто я в любой момент испариться могу.

Малая чуть приподнялась, не сразу поняв.

— В смысле?..

— В смысле — отдыхай, — спокойно повторил он. — Ты рядом. Я это чувствую. Этого — достаточно.

Он сделал короткую паузу, поморщился от боли, но голос остался ровным:

— Если что — позову. Не геройствуй. Не надо. Тебе тоже жить надо, ясно?

Она замерла. В груди — будто резануло чем-то неожиданно тёплым. Таким... настоящим.

Он снова отвернулся к потолку, с трудом устроился на подушке:

— Спокойной ночи, — бросил. 

Она хотела снова устроиться на полу у его кровати — положила плед, уже собиралась сесть на пол. Движения быстрые, чёткие — чтобы не мешать, не тревожить. Он, казалось, дремал, но в какой-то момент чуть повернул голову и негромко сказал:

— Ты чего?.. Опять на пол?

Малая замерла.

— Да тут нормально.

Он вздохнул, тихо, с каким-то натянутым терпением. Не злым — усталым, тёплым.

— Ну ты и упрямая... Ложись рядом. 

Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё в полутьме — вяло, но по-настоящему. Не через боль, не расфокусировано. А так, как будто пытался вспомнить. Или чувствовал, что не надо — и так всё понятно.

— Тебе спать надо. Нормально спать, не как воробей под лавкой.

Она медлила. Он видел это, чуть криво усмехнулся:

— Не боись. Я даже почти не двигаюсь, как памятник.

Малая сдалась. Села на край кровати, потянулась, будто что-то внутри всё ещё спорило. Потом легла осторожно, на самый край. Он подвигался чуть — как мог, освобождая место. Они не касались. Но воздух между ними — тёплый. Живой. Как будто этот метр кровати был их маленьким фронтом.

— Спасибо, — тихо прошептала она.

Он не ответил сразу. Только потом, когда она уже почти закрыла глаза:

— Не знаю, кем ты мне была. Но мне с тобой... легче.

Она проснулась от чего-то очень тихого — не звука даже, скорее ощущения. Легкий, ровный выдох возле шеи. Тепло чужого дыхания.

Не сразу поняла, что происходит — мозг ещё сонный, тело затекшее. Но когда пришло осознание, сердце дрогнуло. Зима спал, уткнувшись лицом в её спину. Ровно, спокойно. Как раньше. Как будто так и надо.

Она лежала, не двигаясь, будто боясь испортить этот миг. Его рука была где-то рядом, не прикасаясь напрямую, но близко. Очень. Так близко, что всё внутри заныло — знакомо, родное, страшно.

"А вдруг он так и не вспомнит?.." — первая мысль, что пронзила, как шило под рёбра.

Он рядом. Он дышит спокойно, будто она — его тихая гавань. Но ведь он не знает, не помнит... Он просто интуитивно тянется к тому, что кажется безопасным. Теплым. Своим — в каком-то глубинном, зверином смысле.

"Я для него — тело. Привычка. Может, ощущение. А не имя. Не история. Не 'Влада'. Не 'Малая'. Не та, с кем горло в кровь, кто за руку держал, когда всё шло по пизде. Не та, ради кого он дрался, срывая кожу. Просто кто-то, кто был рядом, когда всё рушилось."

Грудь сжала тревога. Не паническая. Нет. Глубокая, давящая. Та, что как якорь — тянет вниз, пока снаружи всё вроде тихо.

"Если он не вспомнит?.. Мы начнём заново? Или я останусь при нём тенью? Кем-то, кто когда-то что-то значил? Я смогу выдержать это? Быть рядом, но как будто без прошлого? Без всех наших слов, ночей, боёв, шуток, крыш, шрамов?.."

Она прижала губы. Дышала медленно. Не хотелось плакать — слёз не было. Только ком под грудью, где обычно пульсирует всё живое.

"А если вспомнит... и будет не тот? Если Зима — уже другой? Может, уже не мой. Может, его сломали — не кулаком, не пулей. А внутри. Что если он проснётся и скажет: 'Спасибо, но иди'? Что если я держу его, а он уже не держит в ответ?.."

Она вспомнила, как он смотрел вчера. Как будто пытался вспомнить. Как будто хотел. Но...

Она закрыла глаза.

"Если даже не вспомнит — я останусь. Хоть как. Хоть в тени. Хоть вдалеке. Хоть не как 'мы'. Просто рядом. Пока сам не скажет — уйди."

Утро пришло тихо — как будто не хотело мешать. За окном лениво светлело, серое небо проглядывало сквозь щели в шторах, воздух был неподвижным, как перед дождём.

Она осторожно, едва-едва, начала подниматься. Не резко, стараясь не разбудить. Но стоило ей чуть сдвинуться — его рука легла ей на бок. Легко. Не крепко, не властно — просто коснулась, как знак: «Погоди».

Она обернулась, сердце вдруг глухо дернуло. Взгляд — прямой, ясный, сонный, но живой. Не бездумный. Не из пустоты. Он смотрел на неё.

— Я тебе больно сделала?.. — тихо, будто боясь, что да.

Он качнул головой. Медленно. Пальцы его чуть сжались, будто хотел сказать без слов.

— Нет, — выдохнул он. Голос хриплый, проснувшийся. — Просто... хорошо с тобой. Не уходи.

Она замерла, как будто не поняла сразу. Как будто слова эти прошли сквозь неё, но не сразу осели.

Он прикрыл глаза снова, но рука не отпустила.

А у неё в груди сжалось и растаяло одновременно.

"Хорошо с тобой." — звучало в ней, как звон в ушах. Просто правда. Простая, как глоток воздуха после долгого нырка.

Она опустилась обратно, осторожно, чтобы не давить, не тревожить.

— Тогда я ещё немного полежу, — прошептала. — Чисто... за компанию.

Он не ответил. Только уголок губ чуть дёрнулся. Как раньше. Как её Зима.

Она лежала, чувствуя, как тепло его руки на её боку постепенно успокаивает и усыпляет тревогу, которая не покидала с тех пор, как они оказались здесь — вдали от всего, что было прежде. В голове роились мысли, тяжелые и одновременно хрупкие, словно разбитое стекло, которое вот-вот может соединиться снова. Малая прижалась к нему чуть ближе, словно не давая быть пропасти между ними, и впервые за долгое время позволила себе расслабиться.

 Спустя время, аккуратно выскользнула из-под его руки, стараясь не разбудить. Он чуть шевельнулся, но снова затих, лицо всё такое же спокойное, почти детское в эти минуты сна. Её сердце болезненно сжалось... Но он здесь. Он жив. И это уже победа.

Встала, потянулась, поправила одеяло и вышла, привела себя в порядок после сна,и отправилась на кухню. Она быстро накинула воду в кастрюле, поставила на плиту, пока вскипает — достала лекарства, что взяли с собой. Ампулы, шприцы, спирт. Всё выложила на стол, проверила список, что дал врач: антибиотик внутримышечно, два раза в день, плюс таблетки. От боли. От воспаления. От того, что может стать хуже.

Она нарезала морковку и картошку, варила лёгкий суп, чтобы Зиме было проще есть, бросила в кастрюлю пару лавровых листов, посолила. На автомате, как дома.  Сзади послышались шаги. На пороге появился Маратик, в мятой футболке, со взъерошенными волосами. Потянулся, чихнул.

— Ну ты даёшь, — зевнул. — Утро только началось, а у нас тут, значит, столовая работает?

Она не обернулась, но уголки губ дрогнули.

— Для тех, кто на грани был — работает. Остальным — чай в кружку и бутер из воздуха.

— Опа, — он подошёл ближе, заглянул в кастрюлю. — А меня за кого держим? Я, между прочим, тоже душой пострадал. И за здоровье товарища волнуюсь, как могу.

— Мог бы хоть кастрюлю помыть, «волнуюсь», — хмыкнула она.

— Ну всё, сдала, — театрально всплеснул руками Маратик. — Я хотел геройски заявить, что съем все остатки, чтоб вам не мешали. Но теперь даже ложку стыдно брать.

Малая скосила на него взгляд:

— Будешь вякать — в суп тебя и закину. Витаминов, может, добавишь.

— С мясом хотя бы?

— Мясо — ты и есть.

Оба улыбнулись. Настоящая, теплая пауза. Такая, которых давно не было. За этим домом, где они сейчас прятались, — словно укрытие от всей той боли, что копилась месяцами.

— Ладно, отойди, — махнула она рукой. — Щас разливать буду.

— Люблю, когда женщина в доме. Особенно такая, с ножом, — пробормотал он, но ушёл на всякий случай.

Она поставила две глубокие миски — одну понесла в комнату, где лежал Зима. Он был полулёжа, глаза чуть приоткрыты. На его лице уже не было того тумана, как раньше. Всё больше появлялось того... старого взгляда. Настоящего.

— Суп принёсся, — тихо сказала она, опускаясь рядом. 

Он посмотрел на неё. Молча. Но как-то... тепло. Глубже. Она поднесла ложку, аккуратно подула.

— Осторожно. Не спеши.

Он сделал глоток, облизал губы.
— Вкусно, — прошептал.

 — Это только начало, — усмехнулась она.

Сзади заглянул Маратик:

— А второй кому? Или я зря на кухне терпел?

— Тебе, — не поворачиваясь, бросила она. — Только тихо. Как только ложкой брякнешь — суп на голову.

Маратик исчез, прижимая миску к груди с лицом святого, которому подали манну небесную.

А Малая снова повернулась к Зиме. Улыбнулась уголком рта:

— Понемногу пойдём. Главное — ты тут. Остальное сделаем.

Он снова кивнул. И сделал второй глоток. Медленно, с усилием. Но — сам.

Он доел медленно, словно каждое движение — через силу, но упрямо. Суп в миске уменьшался по ложке, и Малая не спешила. Не торопила, не дышала громко, только смотрела. Убедилась, что он не дергается, не бледнеет. Всё нормально.

Когда он откинулся на подушку, выдохнул — устало, с хрипотцой. Лоб чуть вспотел. Она мягко взяла у него из рук миску, поставила на край тумбочки.

— Ну что, теперь лекарства, — сказала она, глядя ему в глаза. — Потерпишь ещё чуть-чуть?

Он тихо кивнул. Молча. Взгляд был не таким усталым, как раньше. В нём жила благодарность. Спокойная, не показная. В нём было "я доверяю". Этого было достаточно. Она принесла лекарства, проверила ампулу, поднесла к свету — убедиться, что не мутная. Потом шприц — игла, ватка, спирт. Всё как надо.

— Это антибиотик. Колоть в бедро, — объяснила она, больше для себя. — Будет жечь немного. Но надо.

Он снова кивнул, опустил взгляд, чуть приподнял одеяло, обнажая бок. Шорты сползли немного, и Малая, не делая лишних движений, присела сбоку, промыла кожу спиртом. Игла вошла плавно, но всё равно он дёрнулся слегка — дыхание сбилось.

— Потихоньку, — шепнула она, удерживая руку. — Всё, всё, уже...

Она вытянула иглу, приложила ватку, зафиксировала.

— Готово. Герой. Хочешь медаль — вырежу из картона.

— Лучше чай, — хрипло выдохнул он, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то... нормальное. Живое. Почти смеющееся.

Малая улыбнулась. Глубоко. С облегчением.

— Сейчас сделаю. И таблетки потом нужно проглотить, ладно?

— Раз ты кормишь, колешь и чаёк подаёшь, — медленно проговорил он, — чё ж не проглотить...

— А то, — кивнула она. — Не вздумай только помирать, пока я чай делать буду. Не хватало ещё.

Она встала, аккуратно накрыла его одеялом, поправила подушку. А он смотрел ей в спину. Молча. С каким-то почти спокойствием.

Она вернулась минут через десять — в одной руке поднос, в другой — полотенце, чтобы не пролить. На подносе — кружка с горячим чаем, из которой вился пар, и две таблетки в крышечке из-под пузырька. Простой, крепкий чай, без сахара — как он обычно пил. Только немного настоя — для тепла, чтобы горло не пересыхало.

Он когда услышал шаги, повернулся к ней, и в этом повороте головы — лёгкое «спасибо», даже без слов.

Малая присела рядом, поставила поднос на тумбочку. Аккуратно взяла таблетку, вложила в его ладонь, потом подала чай. Он с усилием подтянулся, сделал глоток, криво сморщился:

— Горячий...

— Думала, остынет, пока дойду. Потерпи чуть, — она села на край кровати. — Надо до конца. Ты ж знаешь.

Он кивнул. Запил таблетки, отпил ещё, и откинулся обратно, прикрыв глаза. Дышал часто, но уже не болезненно. В комнате повисла тишина — настоящая, спокойная, не тревожная.

Проходили дни. Один за другим.

Малая жила по кругу: сон — рядом с ним или на кресле, или на полу; утро — подняться первой, сварить суп или кашу, дать таблетки, уколы, чай. Иногда он спал весь день, иногда — чуть бодрствовал. Он ещё не вспоминал всё, но фразы становились длиннее. Иногда в голосе мелькала та старая интонация, пацанская, упрямая. Как будто Зима просыпался внутри него — по кусочкам, через запахи, жесты, обрывки.

В один из дней он вдруг сказал:

— А ведь ты же... раньше волосы короче носила?

Малая замерла. Потом кивнула:

— Бывало.

Адидас с Маратиком жили в другой комнате. Иногда привозили продукты, иногда сводки с базы. Всё было неспокойно — по району ходили слухи, что суперов трусят, соседние районы шепчутся с ментами, появляются на старых точках. Турбо ездил — координировал, отсылал пацанов по разным точкам, чтобы не палились. Но всегда возвращался — молча, садился на кухне, курил, ел холодную кашу...

Однажды Адидас сказал:

— Тут мы как на дне. Но, может, оно и к лучшему. Тихо. Тепло. Он рядом. Ты рядом.

Малая только усмехнулась:

— Он ещё не рядом. Он между. Но я достану его обратно. Хоть по кускам.

Иногда Зима говорил:

— Ты всё ещё рядом. Это странно.

— Да. — Она не объясняла. Просто была.

Он пытался вспомнить. Иногда сам расспрашивал. Иногда слушал, как она рассказывала истории — про Кощея, про Турбо, про их поездку за город. И только изредка — клал ей руку на запястье, будто боясь, что это сон....