Глава 47: Хорошо с тобой
В комнате было тепло,даже душно, Адидас устроился на полу у стены, опершись спиной на старый шкаф, Маратик рядом, ноги вытянул, куртку под голову, они переговаривались шёпотом о чём-то своём, стараясь не мешать.
Малая сидела рядом с Зимой, в принципе как и все последние дни, тихо, почти без движений, только иногда поправляла одеяло или смачивала губку, чтобы протереть ему лицо, она не замечала ничего, ни собственного самочувствия, ни собственной усталости, сейчас для неё это было совсем не важно. Свет был приглушённый, настольная лампа в углу, жёлтая, мягкая, словно старалась не тревожить.
Зима ворочался,невнятно дышал, хрипел, губы подрагивали, будто снилось что-то. Малая снова взяла его за руку, крепко, как будто передавала своё дыхание и вдруг он дёрнулся.
Резко открыл глаза, не сразу в фокусе, немного мутные, тяжелые... но живые.
Она затаила дыхание, не шевелясь, он помогал оглядев потолок, повернул голову... и уставился прямо на неё. Несколько секунд просто смотрел, без слов. Как будто проверял, она ли это.
— Ты... — хрипло. — Ты спишь когда-нибудь?
Малая вздрогнула, пальцы крепче сжались.
— Ты в порядке... — прошептала.
Он слабо усмехнулся, уголок губ еле двинулся, в голосе ещё сип, как от наждака, но взгляд уже не такой пустой, не провал.
— Вроде.. Смотрю, всё время рядом, как тень.
Она попыталась улыбнуться, но дрогнула.
— А ты думал, я тебя в больничке с ментами оставлю? Или чтоб добили по-тихому?
— Не знаю... — Он закрыл глаза на секунду, а потом снова на неё.
Малая опустила голову, почти в него уткнулась.
— Я уже сама не знаю, где тут конец, всё как в дурном сне.
Секунды тянулись, его рука вдруг пошевелилась, слабо, но дотянулся, большим пальцем коснулся её пальцев.
— Устала, — сказал он, не как вопрос, а как факт.
— Очень, — призналась. — Но не уйду.
Он кивнул, медленно. Потом шёпотом, почти не слышно, будто сам боялся того, что говорил:
— Ты только... не растворяйся,ты моя память сейчас.
Она подняла на него глаза,застывшие, стеклянные. Пропитанные бессонницей, страхом, верой.
— Запомни одно, пока ты дышишь, я рядом, обо всём остальном потом.
Он слабо сжал её руку, не как мужчина, как тот пацан с разбитой улицы, который просто не хочет теряться в темноте и она сжала в ответ.
Адидас с Маратиком не вмешивались. Молча переглянулись в углу, и Адидас только шепнул:
— Живой он, смотри, возвращается.
Он помолчал,долго, просто лежал, глядя в её лицо, будто пытался вытянуть из неё ответы на те вопросы, которых сам ещё не мог сформулировать. Потом вдруг выдохнул с хрипотцой:
— Ты красивая.
Малая моргнула, не сразу даже поняла, что он сказал,потом растерянно улыбнулась, но искренне:
— Серьёзно?.. Ты только очнулся, а уже начинаешь?
Он не ответил, только снова посмотрел, уже глубже, пристальнее. Медленно, будто обдумывая каждый звук, сказал:
— Я не всё помню, честно,почти ничего, но, смотрю на тебя, и ты... ты как будто осталась, внутри. Не имя, не лицо, а чувство.
Она замерла.
— Какое?
Он слабо пожал плечами и всё же выдавил:
— Я не знаю, как будто... я за тебя бы порвал, даже не зная, почему, просто знаю, что надо.
Малая закрыла глаза, просто на секунду, чтобы не соскользнуть в слёзы. Потом наклонилась к нему ближе:
— Значит, что-то точно помнишь, самое главное. Остальное догонит, не напрягайся.
Он кивнул, очень медленно, с усилием.
— Не напрягаюсь, я в тебе будто прячусь...
Она молча провела рукой по его голове, осторожно, чтобы не сделать больно но как раньше, когда он был на грани.
— Прячься, — прошептала. — Пока не встанешь на ноги, пока снова не станешь собой.
Он чуть улыбнулся, почти незаметно.
— А если... я не стану?
Малая посмотрела прямо в него, без капли сомнения:
— Соберу заново, не сомневайся.
Он дышал тяжело, но уже не так сбито. Как будто в этой комнате, в её голосе, в этих руках, он нашёл то, за что стоит выкарабкиваться.
— Значит, повезло мне....- Замолчал. - Даже если всего не помню, всё равно повезло.
Он уже почти прикрыл глаза, но взгляд его вдруг задержался где-то на её запястье. Тонкое, с слегка заметным шрамом, кривым, будто оставленным детским ножичком. Она подняла руку, поправляя волосы, и именно в этот момент слабый свет лег косо, выхватив этот тонкий белый след на коже.
Зима нахмурился. Что-то кольнуло внутри, не боль, а больше... щёлкнуло. Как будто пазл, кусочек, встал на своё место, но вся картина ещё в тумане.
— Это... — Он с трудом поднял взгляд, глядя на шрам. — Откуда?
Малая опустила глаза на руку и чуть усмехнулась:
— От тебя, между прочим. — Она присела ближе к нему, показывая шрам. — Ты мне его случайно оставил, очень давно, ещё когда мне лет четырнадцать было. Мы из-под склада бежали, ты тогда дверь плечом вышибал, а я за тобой прыгнула, на битое стекло. Ты же ещё потом тряпкой своей грязной заматывал, матерился...
Он смотрел на неё, не отводя глаз, щека дёрнулась, как будто сдерживал какую-то странную эмоцию.
— ...Я тогда плакала, как дура. А ты всё повторял: говорил же не идти со мной.
Малая замолчала.
Он тихо проговорил:
— Я правда так сказал?
— Ага.
Он прикрыл глаза, будто это было слишком, а потом медленно, еле заметно кивнул:
— Это звучит... как я.
Впервые за всё это время, не как чужой, потерянный человек, а как будто он вдруг на миллиметр ближе стал к самому себе.
— Вот видишь, — прошептала она. — Уже вспоминаешь. По кусочку, но вспоминаешь.
Он открыл глаза, вновь посмотрел на неё, на волосы, на пальцы, на глаза, в которых уже не страх, не злость, а стойкость, выстраданная и живая.
— Ты была другой, тогда.
— Сейчас та же, просто ты давно не смотрел по-настоящему.
Он чуть улыбнулся, выдохнул, его рука дёрнулась, будто хотел прикоснуться, но не смог. Слишком больно, слишком рано, она заметила и накрыла его пальцы своими, мягко, уверенно. Без слов.
Он вдохнул глубже, спокойнее и закрыл глаза. Заснул.
Она ещё немного побыла рядом, поправила одеяло, сжала его ладонь и выскользнула из комнаты.
Дом был тихий,только часы тикали где-то и пахло старым деревом, пылью, лекарствами. Малая вышла на крыльцо, натянула капюшон, достала сигарету, подкурила, руки дрожали, хоть и не холодно.
— Дашь огня? — послышалось за спиной.
Обернулась, Адидас. Уже с косяком в зубах,видимо, давно хотел выйти, но не хотел мешать.
— Я думала, ты дрыхнешь, — хмыкнула.
— Ага, уснешь тут.
Она усмехнулась, передала зажигалку.
Они стояли рядом, под навесом, внизу переулок, темно, тишина. Где-то далеко лает собака.
— Ну и чё дальше? — выдохнул Адидас. — Мы его вывезли,а дальше?
Малая затянулась, долго молчала.
— Не знаю. — Она выдохнула дым. — Врач дал список, буду следить, колоть, кормить,память может вернуться, может нет. А может, вообще закроют его на допросах, если нас сольют.
— Не сольют, — отрезал Адидас. — Мы хвосты режем. Турбо с пацанами на связи, те, кто был рядом на последней стрелке, уже либо легли, либо выехали. В городе только наши, пока.
Малая покачала головой.
— "Пока" ключевое. Они Кощейчика повязали, значит, сука кто-то заговорил. А если потянут за нитку на Зиму снова выйдут. А он даже соображает наполовину. Мы его вообще от чего спасаем, если он сейчас как стеклянный?
— От добивания, от зоны, от того, чтоб из него не сделали корм для слухов, — жёстко сказал Адидас. — Ты сама это знаешь.
— Знаю, — прошептала она.
Он замолчал, потом тихо добавил:
— Но ты тоже себя не сжирай, он очухается, выкарабкается. Не сдох же, сейчас тем более не сдастся, ты же его знаешь. Это ж Вахит, блять, наш Зима.
Малая опёрлась плечом о перила, смотрела куда-то в темноту улицы.
— Знаю, поэтому и боюсь.
Они стояли молча, дым клубился в свете фонаря, где-то в доме что-то скрипнуло, может, ветер, может, Зима пошевелился.
— Завтра надо будет с Турбо решить, как действовать, — сказал Адидас. — И пацанов по одной нитке вытягивать, если начнут трясти всех, кто рядом был, база не выдержит.
— Я останусь тут, — кивнула она.
— Я знаю. — Он посмотрел на неё. — Ты не просто держишь его, ты сама для него якорь,только, чёрт тебя дери, не утопни с ним. Отдыхай хоть немного.
Она ничего не сказала, только затянулась ещё раз. Потом, вдруг чуть слышно:
— Я не утону. Он мне ещё должен.
— Что?
— Танец под фонарём.
Адидас усмехнулся, снова затянулся и оба замолчали.
Дом давно стих, темень, тяжесть на улице будто весь воздух вобрал в себя всё, что они пережили за день.
Адидас первым шевельнулся, потянулся, стряхнул пепел с косяка.
— Всё, Малая,пойдём спать. Утро само к нам не приползёт.
Она кивнула, не споря, хоть и не собиралась спать.
В доме полумрак, только одна лампа горит в углу, да и та мигает изредка, словно устала светить. Зима всё так же спал, лицо немного расслабилось, дыхание ровное. Не дергается, не бредит, просто спит.
Адидас с Маратом пошли в соседнюю комнату. Марат, зевая, буркнул:
— Я возле окна. А то ты опять всю ночь провентилируешь, как в общаге, Вова.
— Заткнись и ложись, — отмахнулся Адидас, кидая свой свитер на табурет.
Они улеглись, слишком усталые, чтобы бодаться, дверь за ними захлопнулась.
Малая осталась одна,тихонько прошла к кровати, присела рядом. Прямо на пол, поджав ноги, спиной опершись о кровать.
Смотрела на него, долго.
Пальцы его чуть шевельнулись во сне, она положила ладонь сверху, мягко, осторожно, чтобы не разбудить. Ей хотелось прикасаться, хотелось быть ближе, но, сейчас она понимала, что это лишнее, ведь по сути, она для него сейчас чужая.
— Спи, Вахит... Я тут, — прошептала.
Никакой реакции,но ей и не надо было.
Как - то так вышло, что голова сама собой склонилась к его ладони,щека к тыльной стороне, так она и замерла. Сидела на полу, как будто всё тело уже отказалось слушаться, никакой позы. Просто рядом, просто быть.
Где-то в доме скрипнуло, может, пол, может, что-то в стенах. Но она не слышала уже, глаза сами собой закрылись. Дыхание сбилось с ровного в замедленное.
Так она и уснула у кровати, с рукой на его руке, с лицом в его пальцах. Не пацанка, не бой-баба, не «боевая подруга». Просто девчонка, которая держит того, кто ей дороже жизни.
Спустя какое - то время он открыл глаза. Комната была полутёмной, только слабый свет из-за шторы, тусклая лампочка в коридоре, да еле слышное дыхание. Рука затекла,что-то тёплое на ней, осторожно повёл пальцами.
Она.
Свернулась у его кровати, как котёнок, подбородок на его ладони, волосы спутанные, рука под щекой. Дышала ровно, глубоко, совсем рядом. Как будто и не было войны. Не было крови,не было боли.
Он смотрел на неё,не шевелясь, впитывал каждую линию её лица. Синяк на скуле, царапины на пальцах. И... шрам, заметный, тонкий, будто заживший ожог у основания шеи, уходящий под ворот.
Его сердце сбилось.
Что-то стукнуло внутри, резко, будто хриплый скрежет сорвал ржавый замок. И картинка, как сон, но не сон, не галлюцинация.
— Ты знаешь, что самое прикольное, Влада? —
Гнусный голос, какой - то коридор, грязная серая стена. Он связан, она на тоже, сидит напротив. Волосы мокрые, кровь по щеке, но взгляд стальной.
Он рвёт верёвки, глотает боль, горло саднит от крика. Слэм ухмыляется, тянется к ней, растягивая каждый жест. Движения мерзкие, тягучие, как грязь под ногтями и она молчит. Только дышит неровно,только глаза горят.
Пальцы этого урода у неё на горле, потом на плече, в ней ни капли страха. Только ярость. И он, Зима, чувствует, как внутри что-то рвётся,как будто душу голыми руками выворачивают.
«Смотри, Зима. Смотри, как она дрожит».
Нет, это не дрожь от страха. Это борьба,в каждом её дыхании, а он тогда не мог её спасти.
Она дёрнулась во сне, тихо, но не проснулась, только чуть плотнее прижалась лбом к его ладони. Он смотрел, как колышется её плечо при дыхании.
Его пальцы слегка задрожали, на губах сухость, в глазах боль,но за этой болью будто вспыхнула искра, он вспомнил, пока не всё, не сразу.
Но этот миг, тот, где она связана, где он рвёт вены, где её глаза как нож он запомнил. И, может, это была не просто память, а первый шаг назад. К ней. К себе. К жизни.
— Влада... — Его голос был тихим, как шелест, почти с хрипотцой, но чётким. Сам не понял, как сказал вслух, тем самым разбудив её.
Она дёрнулась, будто током ударило, взгляд сразу в его. Он смотрел прямо, пристально, не как раньше, отрешённо, а в неё. Глубоко, почти как раньше.
— Тебе плохо? — С беспокойством выдохнула она.
Он отрицательно помотал головой.
— Тогда повтори... — Сказала она.
Он моргнул медленно, словно продирался сквозь что-то вязкое. А потом сказал снова:
— Влада.
Она замерла на секунду,в груди всё оборвалось.
— Ты... что-то вспомнил?
Он не сразу ответил, глаза чуть прикрылись. Брови напряжены, плечи дрожат, будто собирает по кусочкам.
— Верёвки, комната. Он... — Зима чуть дёрнулся. — Ты была связана, я... орал. Я рвался к тебе и не мог...
Он осёкся,губы дрогнули.
— Но я... всё-таки... я сорвался.
— Да! — Она не выдержала и села ближе, прямо к нему.
— Да, Вахит, ты сорвался. Ты тогда всех порвал, до тебя не дотянулись, до меня тоже, только потому что ты встал и пошёл, чёрт возьми.
Он всмотрелся в неё, губы приоткрылись, в глазах крошечная вспышка узнавания. Боль, гнев и память, всё вспыхнуло одновременно.
— Я помню как его бил... — прошептал. — Я помню кровь. Я помню, как ты тогда... ты сидела, тряслась, но смотрела на меня. Помню твои глаза.
Она уже дрожала, слишком долго она держала это в себе. И вот, он начал вспоминать,эти куски, эти фрагменты, её боль, его ярость.
— Это было, — сказала она. — Всё, всё было, Вахит. И ты был чёртовым героем, не важно, сколько ты сейчас помнишь, главное, что оно твоё.
Он вздохнул, закрыл глаза,веки дрожали,рука нашла её, слабо сжала пальцы. Его пальцы были холодные, ослабшие, но это было не важно.
— Значит, я на правильной дороге, — выдохнул. — Влада...
Она сразу подалась вперёд, будто боясь, что он снова уйдёт в темноту.
— Я тут. — Голос сорвался.
— Слушаю.
Он чуть повернул голову,брови нахмурены, но взгляд стал мягче, будто взрослее, сознательнее.
— Очень пить хочется, можно?
Голос был хриплый, надломанный, как после пепла и огня. Но в нём уже было "я".
— Конечно, — выдохнула она и быстро вскочила.
На кухне тишина, за стеной кто-то тихо кашлянул, наверное, Адидас или Маратик, но всё внимание у неё было только здесь. Только на нём.
Она схватила кружку, налила воды и быстро вернулась. Осторожно, почти на цыпочках, как к раненому зверю,но к родному.
Он с трудом приподнялся, лоб чуть влажный, губы потрескались. Она аккуратно поднесла кружку к его губам.
— Медленно, не спеши,маленькими глотками.
Он пил жадно, но послушно. Пару глотков и чуть наклонил голову, давая понять, что пока достаточно.
Она вытерла его подбородок уголком рукава, машинально. По-своему нежно, как делают только те, кто уже не делит друг друга на "ты" и "я".
Он посмотрел на неё дольше обычного. Глаза чуть затуманились, но не от боли, он что-то ощущал. Внутри, что-то тёплое, но пока непонятное.
— Спасибо, — выдохнул.
Он молчал какое-то время, просто смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на неё. И вдруг, не глядя, негромко сказал:
— Ложись уже, не гнись тут, как будто я в любой момент испариться могу.
Малая чуть приподнялась, не сразу поняв.
— В смысле?..
— В смысле отдыхай, — спокойно повторил он. — Ты рядом, я это чувствую, этого достаточно.
Он сделал короткую паузу, поморщился от боли, но голос остался ровным:
— Если что, я позову. Не издевайся над собой. Тебе тоже жить надо, ясно?
Она замерла, в груди будто резануло чем-то неожиданно тёплым, таким... настоящим.
Он снова отвернулся к потолку, с трудом устроился на подушке:
— Спокойной ночи, — бросил.
Она хотела снова устроиться на полу у его кровати положила плед, уже собиралась сесть на пол. Движения быстрые, чёткие чтобы не мешать, не тревожить. Он, казалось, дремал, но в какой-то момент чуть повернул голову и негромко сказал:
— Ты чего?.. Опять на пол?
Малая замерла.
— Да тут нормально.
Он вздохнул, тихо, с каким-то натянутым терпением. Не злым, усталым, тёплым.
— Ну ты и упрямая... Ложись рядом.
Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё в полутьме, вяло, но по-настоящему. Не через боль, не расфокусировано. А так, как будто пытался вспомнить или чувствовал, что не надо и так всё понятно.
— Тебе спать надо, нормально спать, не как воробей под лавкой.
Она медлила, он видел это, чуть криво усмехнулся:
— Не боись, я даже почти не двигаюсь, как памятник.
Малая сдалась, села на край кровати, потянулась, будто что-то внутри всё ещё спорило. Потом легла осторожно, на самый край, он подвигался чуть, как мог, освобождая место. Они не касались, но воздух между ними тёплый. Как будто этот метр кровати был их маленьким фронтом.
— Спасибо, — тихо прошептала она.
Он не ответил сразу. Только потом, когда она уже почти закрыла глаза:
— Не знаю точно кем ты мне была,но с тобой... легче.
Она проснулась от чего-то очень тихого, не звука даже, скорее ощущения, легкий, ровный выдох возле шеи, тепло чужого дыхания.
Не сразу поняла, что происходит, мозг ещё сонный, тело затекшее. Но когда пришло осознание, сердце дрогнуло,Зима спал, уткнувшись лицом в её спину. Ровно, спокойно, как раньше. Как будто так и надо.
Она лежала, не двигаясь, будто боясь испортить этот миг, его рука была где-то рядом, не прикасаясь напрямую, но близко, очень. Так близко, что всё внутри заныло, знакомое, родное, страшно.
"А вдруг он так и не вспомнит?.." - первая мысль, что пронзила, как шило под рёбра.
Он рядом,он дышит спокойно, будто она его тихая гавань. Но ведь он не знает, не помнит, он просто интуитивно тянется к тому, что кажется безопасным, своим, в каком-то глубинном, зверином смысле.
"Я же для него сейчас....Привычка? Может, ощущение.. Не история, не 'Влада', не 'Малая', не та, с кем горло в кровь, кто за руку держал, когда всё шло по пизде. Не та, ради кого он дрался, срывая кожу. Просто кто-то, кто был рядом, когда всё рушилось. Но, наверное сейчас даже этого много."
Грудь сжала тревога, не паническая, нет. Глубокая, давящая, та, что как якорь тянет вниз, пока снаружи всё вроде тихо.
"Если он не вспомнит?.. Мы начнём заново? Или я останусь при нём тенью? Кем-то, кто когда-то что-то значил? Я смогу выдержать это? Быть рядом, но как будто без прошлого? Без всех наших слов, ночей, боёв, шуток, крыш, шрамов?.."
Она прижала губы, дышала медленно. Не хотелось плакать, слёз не было, только ком под грудью, где обычно пульсирует всё живое.
"А если вспомнит... и будет не тот? Если Зима уже другой? Может, уже не мой. Может, его сломали, не кулаком, не пулей, а внутри. Что если он проснётся и скажет: 'Спасибо, но иди'? Что если я держу его, а он уже не держит в ответ?.."
Она вспомнила, как он смотрел вчера. Как будто пытался вспомнить, как будто хотел. Но...
Она закрыла глаза.
"Плевать, если даже не вспомнит, я останусь, хоть как,хоть в тени,хоть вдалеке,хоть не как 'мы'. Просто рядом, пока сам не скажет уйти."
Утро пришло тихо, как будто не хотело мешать. За окном лениво светлело, серое небо проглядывало сквозь щели в шторах, воздух был неподвижным, как перед дождём.
Она осторожно, едва-едва, начала подниматься, не резко, стараясь не разбудить его. Но стоило ей чуть сдвинуться его рука легла ей на бок, легко, почти автоматически. Не крепко, не властно, просто коснулась, как знак: «Погоди».
Она обернулась, сердце вдруг глухо дернуло, взгляд прямой, ясный, сонный, но живой. Не бездумный, не из пустоты, он смотрел на неё.
— Я тебе больно сделала?.. — тихо, будто боясь, что да.
Он качнул головой, медленно. Пальцы его чуть сжались, будто хотел сказать без слов.
— Нет, — выдохнул он,голос хриплый, проснувшийся.
— Просто... Хорошо с тобой. Не уходи.
Она замерла, как будто не поняла сразу, как будто слова эти прошли сквозь неё, но не сразу осели.
Он прикрыл глаза снова, но рука не отпустила, а у неё в груди сжалось и растаяло одновременно.
"Хорошо с тобой." — звучало в ней, как звон в ушах, просто правда. Простая, как глоток воздуха после долгого нырка.
Она опустилась обратно, осторожно, чтобы не давить, не тревожить.
— Тогда я ещё немного полежу, — прошептала. — Чисто... за компанию.
Он не ответил, только уголок губ чуть дёрнулся. Как раньше. Как её Зима.
Она лежала, чувствуя, как тепло его руки на её боку постепенно успокаивает и усыпляет тревогу, которая не покидала с тех пор, как они оказались вдали от всего, что было прежде. В голове роились мысли, тяжелые и одновременно хрупкие, словно разбитое стекло, которое вот-вот может соединиться снова. Малая прижалась к нему чуть ближе, словно не давая быть пропасти между ними, и впервые за долгое время позволила себе расслабиться.
Спустя время он уснул, а она аккуратно выскользнула из-под его руки, стараясь не разбудить опять. Он чуть шевельнулся, но снова затих, лицо всё такое же спокойное, почти детское в эти минуты сна. Её сердце болезненно сжалось... Но он здесь. Он жив. И это уже победа.
Встала, потянулась, поправила одеяло и вышла, привела себя в порядок после сна,и отправилась на кухню. Она быстро накинула воду в кастрюле, поставила на плиту, пока вскипает достала лекарства, что взяли с собой. Ампулы, шприцы, спирт. Всё выложила на стол, проверила список, что дал врач: антибиотик внутримышечно, два раза в день, плюс таблетки, от боли, от воспаления. От того, что может стать хуже.
Она нарезала морковку и картошку, варила лёгкий суп, чтобы Зиме было проще есть, бросила в кастрюлю пару лавровых листов, посолила. На автомате, как дома. Сзади послышались шаги, на пороге появился Маратик, в мятой футболке, со взъерошенными волосами. Потянулся, чихнул.
— Ну ты даёшь, — зевнул. — Утро только началось, а у нас тут, значит, столовая работает?
Она не обернулась, но уголки губ дрогнули.
— Для тех, кто на грани был, работает. Остальным чай в кружку и бутер из воздуха.
— Опа, — он подошёл ближе, заглянул в кастрюлю. — А меня за кого держим? Я, между прочим, тоже душой пострадал и за здоровье товарища волнуюсь, как могу.
— Мог бы хоть кастрюлю помыть, «волнуюсь», — хмыкнула она.
— Ну всё, сдала, — театрально всплеснул руками Маратик. — Я хотел геройски заявить, что съем все остатки, чтоб вам не мешали,но теперь даже ложку стыдно брать.
Малая скосила на него взгляд:
— Будешь вякать, в суп тебя и закину. Витаминов, может, добавишь.
— С мясом хотя бы?
— Мясо, вообще - то, ты и есть.
Оба улыбнулись, настоящая, теплая пауза, такая, которых давно не было. За этим домом, где они сейчас прятались, словно укрытие от всей той боли, что копилась месяцами.
— Ладно, отойди, — махнула она рукой. — Щас разливать буду.
— Люблю, когда женщина в доме, особенно такая, с ножом, — пробормотал он, но ушёл на всякий случай.
Она поставила две глубокие миски, одну понесла в комнату, где лежал Зима, уже не спал, он был полулёжа, глаза чуть приоткрыты. На его лице уже не было того тумана, как раньше. Всё больше появлялось того... старого взгляда.
— Суп принёсся, — тихо сказала она, опускаясь рядом.
Он посмотрел на неё, молча. Но как-то... тепло, глубже. Она поднесла ложку, аккуратно подула.
— Осторожно, не спеши.
Он сделал глоток, облизал губы.
— Вкусно, — прошептал.
— Это только начало, — усмехнулась она.
Сзади заглянул Маратик:
— А второй кому? Или я зря на кухне терпел?
— Тебе, — не поворачиваясь, бросила она. — Только тихо,как только ложкой брякнешь, суп на голову.
Маратик исчез, прижимая миску к груди с лицом святого, которому подали манну небесную.
А Малая снова повернулась к Зиме. Улыбнулась уголком рта:
— Понемногу пойдём.
Он снова кивнул. И сделал второй глоток. Медленно, с усилием, но сам.
Он доел медленно, словно каждое движение через силу, но упрямо. Суп в миске уменьшался по ложке, и Малая не спешила, не торопила, не дышала громко, только смотрела. Убедилась, что он не дергается, не бледнеет, всё нормально.
Когда он откинулся на подушку, выдохнул устало, с хрипотцой. Лоб чуть вспотел она мягко взяла у него из рук миску, поставила на край тумбочки.
— Ну что, теперь лекарства, — сказала она, глядя ему в глаза. — Потерпишь ещё чуть-чуть?
Он тихо кивнул, взгляд был не таким усталым, как раньше. В нём жила благодарность. Спокойная, не показная. В нём было "я доверяю". Этого было достаточно, она принесла лекарства, проверила ампулу, поднесла к свету, убедиться, что не мутная. Потом шприц, игла, ватка, спирт. Всё как надо.
— Это антибиотик. Колоть в бедро, — объяснила она, больше для себя. — Будет жечь немного,но надо.
Он снова кивнул, опустил взгляд, чуть приподнял одеяло, обнажая бок. Шорты сползли немного, и Малая, не делая лишних движений, присела сбоку, промыла кожу спиртом. Игла вошла плавно, но всё равно он дёрнулся слегка, дыхание сбилось.
— Потихоньку, — шепнула она, удерживая руку. — Всё, всё, уже...
Она вытянула иглу, приложила ватку, зафиксировала.
— Готово, герой. Хочешь медаль вырежу из картона?
— Лучше чай, — хрипло выдохнул он, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то... нормальное. Почти смеющееся.
Малая улыбнулась. Глубоко с облегчением.
— Сейчас сделаю. И таблетки потом нужно проглотить, ладно?
— Раз ты кормишь, колешь и чаёк подаёшь, — медленно проговорил он, — чё ж не проглотить...
— А то, — кивнула она. — Не вздумай только помирать, пока я чай делать буду. Не хватало ещё.
Она встала, аккуратно накрыла его одеялом, поправила подушку. А он смотрел ей в спину с каким-то почти спокойствием.
Она вернулась минут через десять в одной руке поднос, в другой полотенце, чтобы не пролить. На подносе кружка с горячим чаем, из которой вился пар, и две таблетки в крышечке из-под пузырька. Простой, крепкий чай, без сахара, как он обычно пил. Только немного настоя для тепла, чтобы горло не пересыхало.
Он когда услышал шаги, повернулся к ней, и в этом повороте головы, лёгкое «спасибо», даже без слов.
Малая присела рядом, поставила поднос на тумбочку. Аккуратно взяла таблетку, вложила в его ладонь, потом подала чай. Он с усилием подтянулся, сделал глоток, криво сморщился:
— Горячий...
— Думала, остынет, пока дойду. Потерпи чуть, — она села на край кровати. — Надо до конца, ты ж знаешь.
Он кивнул, запил таблетки, отпил ещё, и откинулся обратно, прикрыв глаза. Дышал часто, но уже не болезненно,в комнате повисла тишина, настоящая, спокойная, не тревожная.
Проходили дни, один за другим.
Малая жила по кругу: сон рядом с ним, или на кресле, утром подняться первой, сварить суп или кашу, дать таблетки, уколы, чай. Порой ей было хреново, исходя из того, что она и сама не долечилась,сразу тогда вскочила на ноги и понеслось, но, откровенно, ей было плевать свое состояние.
Иногда он спал весь день, иногда чуть бодрствовал. Он ещё не вспоминал всё, но фразы становились длиннее. Иногда в голосе мелькала та старая интонация, пацанская, упрямая. Как будто Зима просыпался внутри него по кусочкам, через запахи, жесты, обрывки.
В один из дней он вдруг сказал:
— А ведь ты же... раньше волосы короче носила?
Малая замерла, потом кивнула:
— Бывало.
Адидас с Маратиком жили в другой комнате, иногда привозили продукты, иногда сводки с базы. Всё было неспокойно, по району ходили слухи, что суперов трусят, соседние районы шепчутся с ментами, появляются на старых точках. Турбо ездил, координировал, отсылал пацанов по разным точкам, чтобы не палились. Но всегда возвращался, молча, садился на кухне, курил.
Однажды Адидас сказал:
— Тут мы как на дне, но, может, оно и к лучшему, тихо, тепло. Он рядом, ты рядом.
Малая только усмехнулась:
— Он ещё не рядом, он между. Но я достану его обратно, по кускам.
Иногда Зима говорил:
— Ты всё ещё рядом,это странно.
— Да. — Она не объясняла, просто была.
Он пытался вспомнить, иногда сам расспрашивал, иногда слушал, как она рассказывала истории про Кощея, про Турбо, про их поездку за город. И только изредка клал ей руку на запястье, будто боясь, что это сон....