Холодный огонь в венах | Зима

Ближе к вечеру, когда на базе чуть подутихла суета, в коридоре послышался глухой топот и звон металла — это Кощей с Адидасом шли, неся старый ящик с запорами. В нём что-то глухо брякало, словно у него внутри лежали челюсти. Или железо, что оставляет следы.

Кощей бросил ящик посреди комнаты, глянул на всех пацанов, что были в сборе, и хрипло, без прикрас, бросил:

— Сюда. Все, кто не совсем овощи.

Адидас молча достал пачку сигарет, закурил и встал сбоку, наблюдая, как подтягиваются свои. Пацаны, кто старше, кто уже нюхал улицу не один год, начали стягиваться в комнату. Младшие — у стенки, слушают, но не лезут.

Турбо появился из тени, кивнул Адидасу и сел на подоконник. Малая осталась в коридоре, но всё слышала. Не вмешивалась — у неё своя боль. Но каждый звук отслеживала, как волк по лесу.

Кощей закинул взгляд на собравшихся:

— Вахит лежит. Как будто поездом переехали. Кто и как — пока не ясно. Но ясно одно — это не шутки.

Он открыл ящик. Там — ножи, кастеты, короткие дубинки, обмотки, пару старых револьверов. Всё видавшее, но ухоженное. Пахло металлом и маслом.

— Так что будет вот как. Группы разбиваем по двое. Днём — разведка по городу. Кто-то по слухам, кто-то по точкам. Но без самодеятельности. Увидел кого из враждебных — не геройствуй, запоминай, потом докладывай.

Адидас кивнул, добавил:

— Вечером — общие сборы. Отчёты. Кто пропустит — будет получать. В прямом смысле.

— На базе остаются дежурные. — Кощей смотрел на каждого. — Двое на крыше, двое во дворе, двое на входе. Смены — каждые три часа. Увидел движение — не паниковать, но и не спать. Спать — на кладбище будете.

Пацаны закивали. Турбо выдохнул, сдержанно, но внутри всё кипело. Он смотрел, как растёт напряжение. Это уже не улица ради понтов. Это не тусы. Это уже подготовка к настоящей уличной заварухе.

Марат, до сих пор с отёком под глазом, встал и сказал:

— Я тоже в деле. Без вопросов. Что скажете — то и делаю.

Кощей махнул:

— Хорош. Будешь на юге смотреть точки. Вчера наши видели там какого-то ушлого. Возьмёшь кого-то надёжного. Без самодеятельности.

Адидас стянул карту, раскатал прямо на полу. Старую, в пятнах, с подписями ручкой. Начал отмечать: "Вот здесь они чаще появляются. Вот тут вчера светились..."

Пацаны собрались плотнее, дыхание у всех сбилось. Начинался отсчёт. Начиналась другая улица. Грязная, тяжёлая, но своя. С законами, где один косяк — и тебя уже нет.

Кощей захлопнул ящик.

— По койкам до двух ночи. Потом меняемся. И чтоб никто без дела не шлялся. Нам сейчас нужен порядок. И жёсткость.

Он глянул на Турбо:

— Ты за младших отвечаешь. Шоркай их. Кто ныть начнёт — вон дверь. Лучше сейчас уйдёт, чем потом загремит.

Турбо молча кивнул. Всё понял.

База гудела. Кто-то затачивал нож, кто-то шептался в углу, кто-то искал флягу с самодельной брагой, чтоб согреться. Всё, как перед бурей.

А в окне — ночь. И ветер. С улицы тянуло сыростью, будто город сам чувствовал: грядёт что-то, от чего не отмыться никому.

Малая вышла на крыльцо, тихо, почти бесшумно, как кошка. Ночь была глухая, мутная, воздух стоял тяжёлый, с запахом мазута, мокрого асфальта и сигарет. Из-за дальнего дома доносился чей-то приглушённый кашель, скрип ржавого велосипеда. Город не спал, просто затаился.

На ступеньках сидел Адидас. Один. В куртке нараспашку, сигарета тлела в пальцах, рядом — чай в эмалированной кружке, уже холодный. Он даже не поворачивался — просто знал, кто идёт.

— Не спишь, — бросил, без вопроса. Просто как факт.

— А ты? — она присела рядом, плечом к плечу.

— У меня такие ночи давно без сна идут, — усмехнулся он, затянулся. — Когда свои на капельнице лежат — какой там сон?

Малая молчала. Только кулак сжала на коленях. Хотела что-то сказать, но не знала как. Адидас глянул на неё краем глаза. Потом выдохнул:

— Говори, если припрёт. Я не Кощей. Не лезу. Но если надо — слушаю.

Она чуть дольше молчала. Потом всё-таки прорвало:

— Я держусь. Каждый день. Каждую минуту, блять. Но это... это сжирает.

Он не перебивал. Не жалел. Просто слушал. Она продолжила:

— Я смотрю на него — и он будто не он. Не помнит ничего.. С каждым днём всё страшнее. Вдруг не вспомнит? Или... вообще не встанет? Но главное что жив.

Голос сорвался. Не в слёзы — в камень. В горле, в груди. Жесткий, колючий.

— И я не знаю, кто я тут. Девка среди ваших войн. Девка в вашей реальности, где стреляют, режут. Я держу кулаки, я бегаю, помогаю, но... 

Адидас выдохнул. Отложил сигарету, потер шею. Молча снял с себя куртку и накинул ей на плечи. Она не сопротивлялась. Просто сидела — как выжатая.

— Ты не девка среди наших войн, — тихо сказал он. — Ты — наша. И ты держишься крепче, чем половина из них. Так как ты к нему, никто и никогда. Нам такое даже не снилось.

Малая стиснула зубы. Но по глазам — побежало. Она отвернулась. Он сделал паузу и продолжил:

— Это всё ад. Да. Но ты не одна тут. Если рухнешь — мы подставим плечо. Даже если не скажем этого вслух. Даже если Кощею по душе — только холод и дисциплина, мне не пофиг. Мы — стая. Поняла?

Она кивнула, почти не заметно.

— Он вспомнит тебя, — добавил Адидас. — Может, не завтра. Может, через неделю. Но вспомнит. Потому что такие, как вы, в башке не стираются. Вы — как шрам. Вечно под кожей.

Она чуть улыбнулась сквозь сжатые губы. Потом посмотрела на него — по-настоящему, прямо.

— Спасибо, — выдохнула.

— Не за спасибо, — кивнул он. — За Вахита держись. И за себя — тоже. Нам ещё нужны такие, как ты. Не просто пули кидать. А жить. Помнить, зачем всё это.

Он взял свою кружку с холодным чаем, махнул в сторону двери:

— Пошли. Сейчас кто-то из младших на кухне уже пельмени варит. По-любому. Пожрёшь — и в койку. Иначе сдохнешь раньше, чем враг подойдёт.

Она поднялась. Не спеша. Но внутри — будто немного отпустило.

Утро на базе было серым и липким. Небо — свинцовое, как крышка от гроба, воздух — с примесью дешёвого кофе, перегара и сигарет. Кто-то шаркал по коридору, кто-то уже бухтел на кухне, воняя подгоревшим хлебом. Всё — как обычно.

Малая сидела у окна, в руках — кружка с чаем, в который забыли положить сахар. Внутри — пусто. Турбо где-то внизу шуршал с кем-то, вроде как собирались кого-то искать — одного из младших, что слился ночью.

И вдруг — хлопок.

Дверь на улицу — с таким звуком, будто выбили. За ней сразу — шаги, голоса, рёв мотора.

— Турбо! — с улицы заорал кто-то с характерным надрывом. — Быстрее, блять! Менты приехали! Кощея повязали!

Где-то хлопнула кастрюля. Кто-то споткнулся в коридоре. Турбо метнулся вниз с лестницы, будто шкуру с него содрали. Вышиб дверь, вбежал во двор.

— Чё, где?! — заорал он.

У ворот топтался молодой. Лицо белое, как мел. Дыхание сбито.

— На выходе с подвала его взяли! С масками, с наручниками! Как будто знали, где он будет! Всё — как по нотам!

— Сука... — Турбо выругался так, что у забора ржавчина осыпалась. — Кто сдал?..

— Хрен его знает... — Тот сглотнул. — Но его точно ждали. Не успел даже зажигалку из кармана достать, как уже в асфальт лицом.

Пацаны начали подтягиваться во двор. Марат, с перевязанным носом, Адидас, Лысый, кто в майке, кто босиком. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой.

Малая вышла на крыльцо. Смотрела на всех — не мигая. В глазах у неё уже не было растерянности. Только лед.

— Кто был рядом с ним? — резко спросила она. — Он ведь не один туда шёл.

— Один, — Адидас процедил. — Сказал, "мне надо кое-что уладить". И ушёл. Не дурак же — маски спалили бы сразу, если бы рядом кто-то был.

Турбо потер лицо ладонью. Потом сорвался:

— Так! Все в дом. Через десять минут — сбор. Кто знает, кто слышал, кто может — идите думать. Если это слив — я лично пальцы вырву.

— А если его менты потянут? — спросил кто-то сзади.

— Значит, потянем его обратно. — Турбо посмотрел прямо, не моргая. — Но сначала разберёмся — откуда ветер. Кто стучит. Кто гниёт. Потому что без таких сливов — такие точные выносы не бывают.

В толпе пацанов пошёл ропот. Нервное шевеление, взгляды по сторонам. И в каждом — страх. Не за Кощея, не за базу даже. А за то, что если сдали своего — значит, сдадут и их.

Адидас подошёл к Малой, глядя на неё пристально.

— Надо ехать в больничку. Вдруг там тоже суета начнётся.

Она кивнула. Внутри у неё уже пульсировало тревогой — если взялись за Кощея, то и Вахит теперь под риском. Могут ждать, могут караулить. Всё, что угодно.

Турбо вышел к «шестёрке», хлопнул дверью так, что стёкла в рамах звякнули. Завёл с пол-оборота, зло — как будто сам мотор понял: не время буксовать. Малая уже сидела рядом, кулаки на коленях, ногти врезались в кожу.

— Адидас, останься на базе, — бросил Турбо, выглянув в окно. — Разберись, кто куда бегает. Сам справишься?

Адидас кивнул, серьёзный, как никогда:

— Да. Вы главное — без фокусов. Если что — сразу жду звонка.

— Да какие фокусы, — процедил Турбо и захлопнул дверь.

Через минуту машина уже рвала по асфальту в сторону больницы. Гул мотора забивал тишину, но внутри машины было так напряжённо, что казалось — воздух вот-вот треснет.

— Если хоть пальцем его тронули... — прошептала Малая, глядя в стекло.

— ...я их сам на капельницу посажу, — буркнул Турбо.

Больница встретила их холодом и запахом хлорки. Пост дежурной пустой, кто-то мелькнул в белом в конце коридора. Они быстро прошли к нужному отделению — шаги гулко били по кафелю. И уже у двери в палату — заминка. Голоса. Мужские. 

Палата. Запах лекарств. Свет лупит с потолка — резкий, больничный. Зима — лежит, глаза полузакрыты, будто проваливается каждые пять секунд. Но рядом уже двое — не в халатах, а в форме. Один держит блокнот, второй сидит, ноги вразвал, смотрит на Вахита, будто тот под следствием.

— Ты же был рядом с Универсамом? — говорит один. — Мы знаем, кто ты. Не первый день эту кухню варим. Так что не пудри нам мозги. Кощей уже у нас, и он молчит. А вот ты — можешь сказать, что знал.

Зима еле поворачивает голову. Брови чуть сдвигаются, но видно — он не понимает, что происходит. Как будто из сна вытащили.

— Что за... — сипит. — О чем вы?..

— Следственный отдел. По особо тяжким. Уголовка. — Второй наклоняется чуть ближе. — Ты Вахит Зималетдинов. По кличке Зима. Универсам, база, оружие, подвал,трупы. Мы всё знаем. Ты был в теме?

В этот момент дверь палаты распахивается.

Турбо врывается первым — как танк. За ним — Малая, и у неё на лице такая злость, что кажется, ещё секунда — и стекло в палате полетит.

— Э! — Турбо с ходу, на повышенных. — Вы чё, совсем больные?! Он в себя толком не пришёл!

— Мы по делу, — встаёт один из оперов, спокойно. — Он проходит по расследованию. Там много трупов, вы в курсе?

— Мы в курсе, — рявкает Малая. — И вы тоже должны быть в курсе, что человек при смерти. Он вообще не врубается, кто вы!

Зима смотрит на всех, как на сквозняк. Лицо бледное, губы чуть шевелятся. Слова несвязные.

— Кощей... чё... база?..

— Он не отдаёт отчёт в своих словах, — Турбо показывает пальцем на врача, — а ты, ты чё, пустил сюда ментов? Это реанимация, мать твою!

— Они... они с постановлением, я обязан был—

— Ты обязан был предупредить, — перебивает Турбо. — Или я тебе сейчас напомню, кто тебя крышует.

Опер, старший, смотрит на них прищуром.

— Мы вернёмся. Кощей дал нам зацепку. Если вы думаете, что это всё понаслышке, — ошибаетесь. Вся цепочка идёт вверх.

— Цепочку себе в жопу засунь, — бросает Малая.

— А вы сейчас договоритесь, девушка, до задержания — коротко говорит второй мент и, вместе с напарником, уходит из палаты.

Турбо остаётся стоять, сжав кулаки, плечи ходят. Малая опускается рядом с Зимой, берёт его руку. Он глядит на неё, но взгляд мутный.

— Они чё хотели?.. — еле выдавливает он.

— Ничего, — шепчет она. — Всё нормально. Мы здесь. Мы всё разрулим.

Турбо подаёт голос через секунду молчания, сдержанно:

— Значит, Кощей слил. Пытаются повязать всех, кто рядом был. По-крупному пошли.

Он подходит к окну, глядит в улицу.

— Значит, времени у нас теперь ещё меньше.

Турбо закрыл за ментами дверь, мрачно посмотрел на неё, потом на Зиму — тот лежал с нахмуренным лбом, будто пытался что-то вытащить из глубин черепа, но всё проваливалось.

— Что за херня?.. — хрипло выдохнул он, глядя то на Турбо, то на Малую. — Что они хотели?..

Малая молчит. Лицо каменное. Потом медленно подходит к его кровати, берёт его ладонь.

— Менты, — говорит жёстко. — По универсамовским делам пришли. Кощей заговорил. Тебя пытаются подшить через него. Ты пока для них просто звено. Но если проболтаешься — станешь цепью.

— Универсам?.. — Зима вглядывается в неё, потом в потолок. — Я... помню... частями. Бои какие-то... базу... А дальше — как будто чёрный мешок на голову. Всё.

— Это не важно, — вклинился Турбо. — Главное — ты не пизди ничего. Вообще. Даже если всплывёт в голове — молчи. Понял? Делай вид, что ни черта не ясно.

Зима резко вздохнул, приподнялся, зашипел от боли, но не лёг.

— Вы меня за дурака держите? Я в себя пришёл, слышу, понимаю, только... как будто половину башки вырезали. Я не знаю, что с вами было, что с базой, кто вы. Это бесит, понимаешь? — Он смотрел на Турбо с напряжением. — Я просто хочу знать, что происходит.

Малая прижалась лбом к его руке. Голос тихий, но жёсткий:

— Слушай, ты не овощ, и никто тебя таким не считает. Но и геройствовать щас не надо. Тебя чуть не прикончили. Искалечили, Вахит. Не подставляй себя ещё больше.

Турбо закурил прямо у окна, не спрашивая.

— Кощей заговорил. Его мусора взяли. Под него копали давно, но теперь он походу сдаёт всё, что может. А ты — это жирный кусок. С тобой связаны и Универсам, и склад, и те разборки прошлогодние, и те что были не давно. Если ментам надо закрыть громкое дело — они сделают все.

Зима провёл ладонью по лицу. Пальцы тряслись. Он злой. Растерянный. Но не сломленный.

— Я не крыса... Я никого не сдавал...

— Мы знаем, — жёстко сказал Турбо. — Вот и держись этой линии. Пока что ты в отключке. Всё. Даже имена не помнишь Держи паузу. Мы будем рядом.

Турбо бросил бычок в раковину.

— Завтра, скорее всего, ещё придут. С новыми вопросами. А мы щас всё сделаем, чтоб к тебе никто не влез. Малая, свяжись с Вовой, пусть пошевелит людей. Я сам двину по старым связям. Есть пара пацанов что шарит, как тормозить такие темы.

Зима, тяжело дыша, посмотрел в глаза Малой:

— А если я не вспомню?.. Если мне дело шьют, а я даже не знаю — за что?..

Малая накрыла его ладонь своей.

— Не дадим. Слышишь, Вахит? Ни за что не дадим.

— Угу, — хмуро добавил Турбо. — Только не геройствуй. А то опять откапывать придётся.

Зима выдохнул. В глазах — злость. Не на них. На всё это дерьмо.

— Ну и сука, Кощей...

— Уже не сука, — сказал Турбо. — Уже труп. Просто ещё об этом не знает.

Врач вошёл в палату.

— Всё, — негромко сказал он, глядя на Турбо и Малую. — На сегодня достаточно. Ему нужен покой. Давление скачет, голова болит, вы сами видите. Дайте организму восстановиться.

Турбо медленно повернулся. Жёстко посмотрел.

— Слушай сюда, доктор. К нему никто не заходит, кроме нас. Ни ментов, ни медсестёр, шастать просто так не надо. Хочешь, чтоб потом без вопросов к тебе было — так и сделай. Не пускай больше никого. И чтоб мне потом не рассказывали, что "случайно" кто-то забрёл.

— Я понял, — врач напрягся, но кивнул. — Всё под контролем. Будет нужен контакт — только через вас.

Малая тяжело выдохнула, встала с табурета, глянула на Зиму — он лежал, как волк, которого загнали, но он всё ещё рычит. Глаза живые. Внутри пульсирует ярость и страх, но он держится.

Она провела пальцами по его руке, коротко:

— Мы скоро. Спи.

Он не ответил, только кивнул, взгляд не отпускал, пока они не вышли.

В коридоре — пусто, глухо. Свет ламп — холодный. Турбо шёл чуть впереди, Малая рядом. Он достал сигарету, не закурил — просто держал во рту. Напряжённый до предела.

— Погнали, — бросил он, распахивая дверь. — На базе тоже разгрести надо. Тут сейчас толку — ноль. Зима в отключке, мусора рыщут, Кощей сдал, пацаны нервные. Вся надежда на то, что он в себя войдёт раньше, чем его посадят.

— Да он уже почти в себе, — мрачно сказала Малая. — Только не помнит. 

Турбо ничего не ответил. Только сжал зубы и ускорил шаг.

На улице — хмуро, ветер, асфальт мокрый, небо свинцовое. В воздухе — как будто дождь собирается, тяжёлый, липкий. Та самая погода, когда всё внутри ноет ещё больше.

Сели в тачку. Турбо включил фары. Малая уставилась в окно. Молчали оба.

База ждала. И с каждым километром к ней — всё отчётливее понималось: это только начало.

База встретила не тишиной — гудела. Кто-то ругался, где-то бухнули двери, хлопнула табуретка об пол. В воздухе — запах пота, табака и тревоги. Вся эта старая коробка, что они называли базой, дышала, как зверь перед прыжком.

Турбо с Малой ещё не успели войти, как навстречу вылетел один из своих, худой, с глазами на выкате.

— Ещё троих наших взяли, — выдохнул он. — На Южке и в районе. Жестко пакуют. Один вроде отбиться пытался — так мордой об бордюр раскатали. Без лишнего базара — мордой в асфальт, жёстко.

Турбо остановился. В глазах — уже не злость, уже хладнокровный расчёт.

— Кто конкретно?

— Сутулый, Свист и Дема. Универсамовские все. Походу идут по цепочке, как по нитке.

Адидас выскочил из комнаты, куртку на ходу натягивал:

— Да это по Кощею цепляют, — сказал, — не иначе. Он же у них уже сутки. Если не раскололся, то хотя бы наводки кинул. Или кто-то ещё трещит. Они ж не дураки — ходят по кругу, ищут, кто остался.

Малая побледнела, но ничего не сказала. Только стояла, сцепив пальцы, будто держала себя, чтобы не сорваться.

— Нам надо решать, — бросил Турбо. — Так дальше не пойдёт. Базу начнут шерстить — тут половина не в законе, вторая половина — на подозрении. А Вахит в больнице — лежит открытый, как мишень. Если не мусора, так добьют те, кто первый раз не дожал.

— Ты что, хочешь его вытаскивать? — Адидас прищурился. — Прям из больнички?

— Придётся. Один хрен — или заберём мы, или его заберут. Третьего не дано. Тут уже не про комфорт, тут про выживание.

Малая резко повернулась:

— А куда его? В подвал? Или в тачке возить будете, пока не сдохнет от инфекции? Он же ни черта не оклемался!

Турбо посмотрел на неё внимательно. Без злости. Просто долго и жёстко.

— Лучше в подвал, чем в морг. А лучше в подвал с охраной, чем чтоб менты дожали или те же, кто убить пытались.

Адидас кивнул:

— Сваливаем. Не сразу. По очереди. Зиму вывозим ночью.

— Куда? — спросила она глухо. — Куда вы его повезёте?

— На дачу, — ответил Турбо. — У Иваныча в Пестричах хата. Там давно никто не был. Провода есть, печка есть. До города — не близко, но и не в жопе. Связь — только через гонца.

Адидас поправил ворот:

— Это если дотянем. Если не успеем — готовься к похоронам. Или к тому, что его вытащат в наручниках, прям с капельницей. Надо двигать быстро, пока мусора не додумались его под охрану ставить.

Турбо махнул рукой:

— Всех своих — предупредить. Кто не уверен — на дно. Связь только через тех, кого проверяли по два круга. Базу зачистить. Документы, фотки, кассеты, хранилки, заначки — всё в костёр или с собой. До вечера чтоб как стекло было.

Он посмотрел на Малую.

—Мы на пороховой бочке, Влада. Тут уже не "давай подумаем", тут — "или-или".

Малая сжала губы. Глаза налились злым светом. Но она кивнула. Внутри уже всё решено.

Турбо достал сигарету, закурил, глядя в окно.

— Сегодня ночью готовим выезд. Без истерик. Тихо. 

База затихла. Перед бурей.

Больничка уже дышала ночью, хоть и было только под вечер. Тусклый свет в коридорах, охранник у входа спал, уткнувшись в газету, персонал вялый, с уставшими глазами — смена длинная, день тяжёлый. В таких условиях легче провернуть невозможное.

Турбо с Малой прошли как тени. Она в капюшоне, он — в чёрной ветровке, без слов. У них в рюкзаке — всё, что нужно: немного одежды для Зимы, документы, немного денег и крепкий страх под рёбрами.

— Подожди здесь, — сказал Турбо, остановив Малую у лестницы. — Я сейчас.

Он ушёл в обход — через техничку, на старую кухню, где раньше хранили медикаменты. Там его уже ждал Гриша — санитар, проверенный, жадный до денег и равнодушный к судьбам.

Тем временем Малая поднялась к врачу. Белый халат, под глазами — фиолетовые круги. Он узнал её сразу, вздохнул.

— Я же говорил — сегодня не по графику...

— Я не об этом, — тихо, но резко. — Что делать дальше? Он как? Что брать?

Врач почесал висок, посмотрел на неё внимательно. Не как на посетителя — как на человека, который идёт на безумный риск.

— Состояние нестабильное. Переломы, внутренние, черепная — сами знаете. Операцию он пережил, но восстановление под вопросом. Сейчас всё держится на капельницах и покое. Снимки, таблетки, уколы — я вам всё отдам. Дальше — как повезёт. Главное — чтоб не было инфекции. И чтоб температура не скакнула.

Он потянулся в ящик, достал список и кулёк с лекарствами.

— Здесь антибиотики, жаропонижающие, обезболы, капельницы, перевязка. Список дозировок внутри. — Он поднял глаза. — Но это дичь, понимаете? Он может просто не доехать.

— Лучше так, чем сдохнуть здесь, — отрезала она. — Нам выбора не оставили.

Он кивнул. Медленно.

— Тогда через чёрный ход. Старый лифт, вниз — в подвал, потом вдоль прачечной. Я Грише дал ключ. Пять минут — и вас тут не было.

Турбо вернулся, взял рюкзак, молча кивнул врачу. С ним шёл тот самый Гриша, слегка шатающийся, но чётко знающий, что делать.

— Он готов, — прошипел он. — Всё сняли, всё отключили. Только капельницу не стали трогать, чтоб совсем не угробить. Он в каталке. Всё как по протоколу.

Они вернулись в палату. Зима лежал — бледный, худой, в бинтах и синяках, как призрак. Дышал неглубоко, губы сухие. Он чуть шевельнулся, когда они вошли, но глаз не открыл.

— Прости, братан, — шепнул Турбо, накрывая его пледом. — Но мы не дадим тебе тут сдохнуть.

Малая наклонилась, положила ладонь ему на грудь.

— Всё будет, слышишь? Всё вытащим. До конца.

Они закрепили его на каталке, Гриша повёл через коридор, как будто транспортируют тело вниз на диагностику. Никто не остановил. Никто не вглядывался.

Спустились в подвал. Там пахло сыростью, старыми тряпками и хлоркой. Полы скользкие, лампы — моргают. Турбо шёл первым, оглядывая каждый поворот, будто ждал засады.

— Тачка во дворе, — сказал он. — Я прикрыл номер.

Гриша помог погрузить Зиму в микроавтобус. Он взял деньги — пачку, не считая — и скрылся в темноте.

Двери захлопнулись. Машина завелась.

Зима дёрнулся, будто что-то почувствовал. Малая тут же рядом — прижалась лбом к его плечу.

— Потерпи, слышишь? Мы тебя не бросим.

Мотор зарычал. Ночь — впереди. Позади осталась больничка, где смерть уже дышала им в спину.

Теперь — только они и дорога. И шанс, который нельзя проебать.

Машина шла плавно, но тряслась на каждой ямке, будто дороги специально сговорились испортить всё. Свет фар выхватывал куски мокрого асфальта, поблёскивающего под дождём. Лобовое стекло полосовали дворники, как будто сердито отмахиваясь от тьмы. В салоне — тишина. Глухая, напряжённая, как перед выстрелом.

Малая сидела рядом с Зимой, не отрывая взгляда. Он лежал, плед сбился чуть набок, под ним — бинты, тусклая кожа, как будто тень от человека, не он сам. Но грудь всё ещё поднималась. Он дышал.

— Долго ехать еще? — тихо спросила она, не отрываясь от него.

— Минут сорок, если не тормознут, — буркнул Турбо, глядя вперёд, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Сбавь чуть... — её голос дрогнул. — Он дёргается. Каждая яма — как будто током.

Турбо фыркнул, но сбросил скорость. Фары стали мягче прорезать тьму. Она потянулась, поправила плед, убрала сбившуюся капельницу.

— Ай... — он скривился, когда машину подбросило. Лицо поморщилось, брови сдвинулись, как будто снова пуля где-то вошла. Он не орал, не стонал — просто резко выдохнул, как будто словил в бок.

Малая тут же навалилась на него, придерживая плечо, поправляя плед, проводя ладонью по груди, будто могла унять боль одним прикосновением.

— Тихо-тихо... Всё нормально, Вах... Мы почти доехали. Потерпи. Слышишь?

Он открыл глаза на секунду, взгляд — мутный, тяжёлый, но живой. Уголком губ дёрнулось — как будто хотел сказать что-то, но не смог. Только снова вдохнул и скривился — больно.

— Бля... — выдохнула она и, не глядя на Турбо, кинула: — Я ж сказала потише, ты чё, глухой?

— Я и так ползу, как черепаха, — буркнул Турбо, но опять сбросил газ, едва не накатом пошёл. — Ещё медленней — нас трактор обгонит.

Малая перевела взгляд на Зиму. Провела пальцем по его лбу, смахнула пот, прилипший к вискам. Он тяжело дышал, но смотрел на неё — не как раньше, не узнал до конца, но смотрел как на свою.

— Забавно, да... — прошептала она, усмехнувшись сквозь всё. — Помнишь, как ты меня с раненой ногой тащил, лет в пятнадцать? Я истекала кровью, орала, как сумасшедшая, а ты ржал и говорил: «Сейчас бы сигу... и норм».

Он чуть дёрнул губой. Может, от боли, а может — от воспоминаний. Глаз чуть прищурился. Живой.

— Тогда ты меня спас, помнишь? И я даже не подумала, что через столько лет я тебя так же буду вывозить. Пока всё вокруг рушится.

Малая провела ладонью по его груди. Он вздрогнул.

— Извини... — шепнула. — Всё нормально. Мы тебя достанем. Мы тебя соберём. Как ты меня уже сколько раз.

Она замерла, смотрела в его лицо, будто пыталась силой взгляда заставить вспомнить. Он выдохнул — тихо, но с хрипотцой. Живой. Больной, побитый, но с ней.

— Я не дам тебе отъехать, понял? Даже не думай.

Зима слабо кивнул. Словно в бреду. Но кивнул.

— Ого, — выдохнул Турбо спереди, глянув в зеркало. — Шевелится. Значит, доедем.

Спустя время они наконец доехали. Турбо вырубил фары ещё на подъезде. Мотор заглушил заранее, чтобы на тихом ходу, накатом. Дом — старый у черта на рогах, с облупленным фасадом. Район — на отшибе, здесь не шарятся просто так. Всё сделано правильно. Всё по уму.

— Мы на месте, — сказал он, обернувшись. — Выходить только по моей команде.

Малая кивнула. Зима почти не шевелился — глаза были приоткрыты, но мутные, словно плёнкой затянуты. Он тихо стонал на вдохе, но держался.

Турбо выскочил первым, пробежался глазами по двору — никого. Только старая кошка, свернувшаяся под бетонной трубой. На лестнице — пусто, в окнах — темно. Всё чисто.

Он махнул рукой.

Малая открыла заднюю дверь, аккуратно подвинулась, подсела ближе, подхватила Зиму под плечи.

— Давай, — шепнула. — Только не отключайся, ладно?

— Больно... — прохрипел он.

— Я знаю. Потерпи немного.

Турбо подлетел к ней, подхватил с другой стороны. Переглянулись.

— Раз, два, три.

Выволокли его бережно, но быстро. Он был как тряпичный, тяжёлый, горячий от жара. Малая одной рукой придерживала повязку на боку, другой — обвила его плечи, не давая завалиться.

— Ещё немного. Вон, вон там уже.

Зима кашлянул. Крови не было, но кашель сухой, вымученный, как будто лёгкие в огне.

— Блять... — выдохнул Турбо, — держись, братан. Ещё десять шагов, и ты на кровати.

Они тащили его через двор, как партизаны. Каждый шорох, каждый свет — на взводе. Но было тихо. Слишком тихо. Воздух гнилой, сырой — пахнет мокрым цементом, плесенью, но для них сейчас — рай.

Дверь — уже приоткрыта. Внутри — кровать, вода, аптечка, обогреватель и еда. Всё на взводе.

— Ложи его, — Малая уже стаскивала плед, поправляла подушку. Турбо аккуратно опустил Зиму на бок, придержал за плечо.

— Всё. Всё, ты дома.

Он тяжело дышал, но сознание не потерял. Только губы побелели.

Малая села рядом. Провела ладонью по его лбу. Горячий. Жар набирает.

— Надо жаропонижающее. Где-то было. Сейчас...

Турбо уже рыскал по сумке, вытащил упаковку, бутылку воды, шприц и таблетки.

— Он не глотнёт нормально. Давай я...

— Дай сюда, — перехватила Малая. 

Подползла ближе, приподняла его голову, как младенца.

— Ты меня слышишь?

Он глянул — тускло, но узнавал. Уже не как раньше — но где-то глубоко в глазах мелькнуло что-то своё.

— Это я. Влада. Попей воды. Глотни, прошу.

Он чуть дёрнул шеей — и послушно глотнул. Медленно, но проглотил.

Турбо, молча, подал ей шприц с жаропонижающим. Она колола сама — быстро, чётко. Он даже не отреагировал, только вдохнул глубже.

— Всё, ты теперь тут, — шептала она. — Мы тебя не отдадим. Ни ментам, ни врагам. Мы с тобой, понял? До конца.

Он кивнул. Или ей показалось. Но на секунду его рука слабо потянулась к её пальцам.

Она взяла — крепко. Как в тот вечер под фонарём. Только теперь — всё иначе.

Прошло часа два. Слишком медленно. Тревожно. Малая сидела на табурете у изголовья, держала Зиму за руку. Тот дремал, но не крепко — подёргивался иногда, дышал шумно, глубоко, будто пробирался сквозь сон, полный кусков памяти.

Турбо молча курил у открытого окна. На улице — ни души. Только жёлтый свет фонаря вылизывал пустырь и ту самую ржавую трубу, под которой всё так же сидела кошка. Ему казалось — даже она напряжённо ждёт, как они все.

И тут — еле слышный глухой сигнал. Один. Пауза. Два. Свои.

Турбо шевельнулся, вышел из комнаты, быстро сбежал вниз. Через минуту раздались шаги. Возвратился уже не один — за ним Адидас и Маратик.

Адидас первым вошёл в комнату — сразу огляделся, подошёл к Зиме, посмотрел. Тихо присвистнул.

— Вы что, серьёзно его втащили сюда на руках?

— А как иначе? — буркнул Турбо, прикрыв за ними дверь.

Маратик стоял у порога, неловко переминаясь. Потом всё-таки сделал шаг вперёд, глянул на Зиму и тихо сказал:

— Жёстко он выглядит. Не узнать...

Малая только молча кивнула. Она не плакала. Ни разу. Но в глазах — ледяной надлом, тот самый, от которого по коже мурашки, даже если рядом тепло.

— Как ты, сестрёнка? — осторожно спросил Адидас, — держишься?

Она не ответила сразу. Только посмотрела на него. Он всё понял.

— Мы принесли кое-что, — сказал он, уже мягче. — Немного хавки, ещё чуть медикаментов. С базы забрали тихо. Никто не палит, куда едем.

Турбо взял коробку, поставил у стены.

— Спасибо. Тут всё пригодится.

— Обстановка на районе так себе, — сказал Маратик. — Говорят, ещё несколько универсамовских повязали.

— А Кощей? — спросил Турбо, не глядя.

— Пока молчит. Но, если раскроется — Зима первый в очереди, а за ним и мы.

Наступила пауза. Тяжёлая. Каждый обдумывал, что это может значить.

Малая встала с табурета, подошла ближе к Зиме, поправила одеяло.

— Нам главное — чтоб он пришёл в себя. По-настоящему. Тогда и решать будем.

— Права, — подал голос Адидас. — Сейчас не до планов. Сейчас — до дышать дожить.

Турбо выдохнул. Глянул на часы.

— Вы с Малой останьтесь здесь. Я обратно — на базу. Там народ шепчется, надо пресечь и решить что дальше. Но если что.. Ты знаешь что делать.

— Всё понял, — кивнул Адидас.

Он подмигнул Малой, положил руку ей на плечо. Лёгкий, братский жест. Без слов — «держись».

Маратик тоже кивнул — молча. У него в глазах была та самая смесь страха и уважения. Он первый раз увидел, как «любовь» — это не про цветы, а про кровь, жертву и железный стержень в сердце.

Когда дверь за Турбо захлопнулась, наступила снова тишина. Только дыхание Зимы. И гулкий ветер за окном.