Холодный огонь в венах | Зима

Малая замерла. Не дышала.
Смотрела на его пальцы, как будто от этого зависело всё.
— Ещё раз... давай... — прошептала она и сжала его ладонь сильнее.

Пальцы снова дёрнулись. Неуверенно, будто сам Вахит пытался вынырнуть из какой-то бездонной ямы.

— Он слышит... — выдохнула она. — Он реально нас слышит, Турбо...

Турбо подошёл ближе, уставился на Зиму, словно ждал, что тот откроет глаза прямо сейчас и ляпнет что-то своё, дерзкое.
Но Зима не открыл. Только веки чуть дрогнули. Мимика — еле заметно. Как судорога, как сонный толчок.
Но это было. Было, чёрт возьми.

— Я же говорил... — прошептал Турбо, отворачиваясь. — Он не сдастся. Он не такой.

Малая не сдержалась — прижалась к краю койки, лбом к его плечу, будто так сможет передать хоть часть своей энергии, своей боли, своей жизни.

— Борись, Вахит, — сказала сквозь слёзы. — Твою мать, борись. За нас. За меня. 

Она сидела вот так — не двигаясь, только дыша часто, будто боялась, что если замедлится хоть на секунду — он исчезнет.

Турбо подошёл к окну, закурил, не глядя на предупреждение на двери. Открыл форточку, выпуская дым. Глядя в серое небо, пробурчал:

— Чёрт знает, может, это и есть настоящая война. Не на улице. Тут.
И всё, что мы можем — быть рядом. Пока не очнётся.

Он докурил до фильтра, потушил об край подоконника, медленно повернулся:

— Я схожу на пост, узнаю, когда врач будет. Ты оставайся.
Если что — зови.

Малая не ответила. Только кивнула.
Сидела, как часовой, как последний якорь между Зимой и тьмой.

И в палате снова стало тихо. Только аппарат пищал в ритме жизни. И эта тишина теперь не пугала.

В коридоре уже не пахло антисептиком — пахло выгоревшими нервами и сигаретами, зажатых в ладонях, но не докуренных. Турбо, угрюмый, подошёл к стойке, перегнулся через окошко.

— Врач скоро будет? — спросил, не повышая голос, но в голосе чувствовалась тяжесть. Такая, что слова будто опускались на пол и ломали кафель.

Медсестра глянула поверх очков:

— Подойдёт как только освободится.  

Он молча кивнул.
Вернулся обратно. Малая всё ещё сидела, как прибитая к полу, склонившись к плечу Зимы, не отрываясь от него.

— Пока без новостей, — выдохнул Турбо. — Он встанет, — сказал тихо. — Ты услышала? Я тебе зуб даю. Только не развались, пока он лежит.

— Не развалюсь, — прошептала она. — Только бы дожил...

И в этот момент дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял врач. Вид у него был уставший, как будто за спиной — сутки, выжатые из него, как вода из тряпки. Он кивнул, попросил выйти. Они встали. Малая хотела снова спорить, но Турбо еле заметно взял её за руку — сдержал.

Вышли.
Врач закрыл за собой дверь.

— Как он? — выдохнула Малая сразу.

Врач замолчал. Уперся спиной в стену. Посмотрел на них обоих, устало, но без злости.

— Есть динамика. Лёгочная функция начала стабилизироваться. Сознание фрагментировано, но реагирует на речь. Это хороший знак. Если не будет новых осложнений — вытянет. Но, — он сделал паузу, — неделя будет критической. Каждый день — как минное поле.

Малая стиснула зубы.

— То есть он... не в коме?

— Не в полном отключении. Пограничное состояние. Он слышит. Не всё, но что-то слышит.

Турбо выдохнул. Смотрел в пол.

— Можно с ним быть?

— Минут через двадцать. Сейчас капельницу переставят и проверят давление.

Врач кивнул и ушёл. А они остались.

И на секунду — как будто действительно стало легче.
Хоть немного.

Малая закрыла глаза, уткнулась лбом в стену. Турбо стоял рядом, не говорил. Но в его взгляде больше не было растерянности. Только злость. Спокойная, тяжёлая. Та, что остаётся, когда у тебя отняли брата.

Эта неделя тянулась, как срок. Не дни — этапы. Каждый с утра начинался с одного и того же: кофе из автомата, кислятина, сигареты на крыльце, ожидание врача. Потом — палата. Потом — пустота. И снова по кругу.

Малая почти не отходила от койки. Иногда Турбо её вытаскивал хотя бы проветриться, но каждый раз — с боем.

Зима лежал как скала. Живой, но как будто в другом мире. Капельницы, приборы, щёлканье аппаратов — всё это стало фоном, как белый шум. Он то дышал тяжело, то вроде ровно. То дёргал пальцами, то замирал, как мёртвый. И каждый раз Малая ловила каждый его вдох — как будто боялась, что он будет последним.

На третий день врач сказал, что есть улучшения. На четвёртый — что он начал реагировать на свет. Пятый был самым тихим. Словно перед бурей.

 А потом — шестой.

Всё как обычно. Утро. Дождь за окном. Турбо сидел на подоконнике, ковырял в зубах зубочисткой, глядел на пустоту. Малая — у кровати, с его рукой в своей. Разговаривала. Просто, будто он слышит. Говорила ему, что надо вставать. Что, если он сейчас сдастся — всё зря. Что пацаны ждут. Что она ждёт.

В этот момент он зашевелился.

Сначала слабо — будто мурашка пробежала по телу. Потом — глаза. Они дёрнулись. Один — наполовину открылся. Потом второй. Малая замерла. Сердце застучало как молоток.

— Вахит?.. — прошептала. — Это я. Слышишь?

Он моргнул. Уголки губ дрогнули. Пальцы в её руке слабо сжались. Турбо встал, подошёл.

— Слышь, это мы. Я, Турбо. И Малая. Тут мы.

Он посмотрел на них. Долго. С усилием.

И потом, еле слышно, как будто внутри у него что-то перекрутилось, выдал:

— Кто вы?..

Малая побледнела. Турбо отступил на шаг, как будто удар словом прилетел.

— Чего? — выдохнула она. — Вахит, ты чего мелешь? Это я...Влада...

Он снова поморгал. Смотрел прямо в глаза, но пусто. Взгляд мутный, чужой. Как будто перед ним не знакомые — а просто лица из воздуха.

— Где я?.. — пробормотал. — Что... случилось?..

Малая встала. Ноги затряслись. Опустилась на край кровати.

— Ты в больнице. Тебя избили. Ты был в отключке неделю. Вахит... ты не помнишь нас?

Он замер.
И потом отвернулся. Просто отвернулся к стене. Закрыл глаза. И прошептал:

— Простите... не знаю вас...

Турбо сжал кулаки, развернулся, прошёлся по палате, врезал кулаком в стену.
Малая сидела, как выжатая. Глаза в пол. Ни слёз, ни крика — только пустота. Та, что ломает сильнее всего.

Врач влетел через минуту. Видел их лица — всё понял без слов.
Начал что-то говорить про ретроградную амнезию, про травму головы, про стрессовую блокировку. Но это всё было как шум. Как шипение телевизора ночью.

Он стянул маску с подбородка, вывел их в коридор и провёл рукой по лицу. Вид у него был как у человека, который тоже не всё может контролировать.

— Садитесь, — сказал, глядя на них. — Или стойте. Как хотите. Сейчас расскажу.

Малая стала, но не приблизилась. Турбо выдохнул встал в упор.

— Что с ним? — спросил глухо. — Только не начинайте с этих ваших "посмотрим".

Врач потер переносицу.

— Слушайте, у него серьёзная черепно-мозговая. Открытая. Лобная доля. Это память, личность, реакции. Он в сознании, это уже чудо. Он дышит, мозг работает. Но... — он посмотрел на Малую. — Он вас правда не помнит.

— Это навсегда? — её голос был тихий, как шёпот в гробовой тишине.

— Может вернуться. Может — частично. Может — никогда. Тут как фишка ляжет. Такие травмы непредсказуемые. Иногда через месяц вспоминают, иногда через год. Иногда — никогда.

— А если на него что-то знакомое давить? Музыка, запахи, лица?.. — Турбо напрягся.

— Пробуйте. Он сейчас как чистый лист. Не суйтесь резко, не бейте по мозгам. Стресс может всё усугубить. Главное — быть рядом. Спокойно. Терпеливо. Если хотите, я поговорю с ней, — он кивнул на Владу. — Объясню, что делать.

— Я сама всё поняла, — жёстко бросила Малая. — Просто скажите — он выживет?

Врач замер на секунду. Потом кивнул. Уверенно.

— Да. Жить будет. Организм крепкий. Но кто он будет — это уже другой вопрос. Память — не просто кадры в голове. Это он сам. Если она не вернётся, ему придётся всё строить заново. С нуля.

— Мы с ним всё построим. Заново, если надо, — прошептала она, и голос чуть дрогнул. — Лишь бы сердце помнило. Не мозг.

Турбо коротко кивнул врачу.

— За ним глаз да глаз. Никаких "ой не доглядели". Ясно?

— Понял, — врач устало. — Я своё делаю. Вы — своё.

Спустя минут десять она выдохнула:

— Он смотрел мимо меня. Чужая. Даже не испугался. Ни капли. Просто глаза — и пусто там.

Турбо склонил голову к стене.

— Он в отключке был неделю. Это не "раз — и вспомнил всех". Мозг перезагружается. Так бывает.

— Знаешь, что страшно? — она посмотрела на него. — Что если я ему теперь никто. Что если даже, когда всё наладится, он глянет на меня и скажет: "Извините, барышня, я вас не знаю".

Турбо помолчал, потом сказал грубо, но по-своему тепло:

— А ты ему глаза напомнишь. Прикосновения. Жар ладоней. Он тебя в теле помнит. Даже если башкой пока не дотягивает. Ты его тень. Такая штука не забывается.

Она кивнула. Еле заметно.
А потом добавила:

— Но всё равно страшно. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил он тихо. — Очень даже.

На следующий день они пришли в палату рано. Почти на рассвете. Малая не спала — вообще. Турбо хоть пару часов вырубился на диване. А она — всю ночь сидела на подоконнике, свернувшись как кошка.

В палате было тихо.
Зима лежал, глаза открыты. Смотрел в потолок. Живой. Но всё ещё не с ними.

— Привет, — прошептала она, заходя. — Это снова я.

Он медленно повернул голову. Взгляд в неё — холодный, спокойный. Ни капли узнавания.

— Ты кто? — спросил он глухо.

Она на секунду закрыла глаза, в груди всё сжалось.

— Твоя, Вахит. Просто твоя.

Он смотрел. Не узнавал. Но не оттолкнул. Не испугался. Просто молчал.

И Малая поняла — будет бороться. За каждую его память, за каждый его взгляд. Будет пробиваться сквозь эту тьму. До тех пор, пока он снова не скажет: «Ты моя. Я тебя помню».

Он продолжал смотреть на неё. Глаза были мутные, стеклянные. Как будто под слоем воды. Вахит лежал, не шевелясь, только грудь тихо поднималась — жив. Да, жив. Но как будто не здесь.

— У тебя тут... Турбо ещё, — пробормотала она. — Помнишь его?

Он медленно повернул голову в его сторону.
Турбо шагнул ближе. Глянул на него прям, по-пацански, крепко.

— Здарова, братан. — Голос глухой, с хрипотцой. — Мы тебя тут уже похоронили раза три, а ты, сука, как Феникс.

Зима не ответил. Лицо ровное, ни дерга, ни искры в глазах. Только чуть нахмурился.

— Я... не знаю, — выдохнул он. — Что со мной?

Малая резко отвернулась. Подошла к окну. Там — серый день, капли по стеклу. Мир вроде бы тот же, но она — не та. Потому что он — не помнит.

— Ты в больнице. Тебя... — Турбо почесал затылок, подбирая слова. — Побили. Жёстко. Но вытянули. Месяц назад ты бы сам таких в землю уложил, а тут — вот лежишь. Рвало тебя, брат, ломало. Но живой. Это главное.

— Кто меня?.. — Зима морщится, будто больно вспоминать. — Где это было?

Турбо взглянул на Малую. Та всё ещё стояла, не поворачиваясь.

— Не сейчас, — сказал он. — Тебе башку зашивали, внутри всё в месиво. Поспешишь — опять потечёшь. Лежи. Восстанавливайся. Мы рядом.

Зима прищурился, хотел что-то сказать, но не смог — усталость накатила. Он просто прикрыл глаза. Скулы дрожали, пальцы вцепились в простыню.

Малая наконец подошла. Осторожно, словно боялась напугать.

— Я тебе каждый день руку держала. — Голос тихий, почти шепот. — Говорила, как раньше. Как будто ты слышишь. А ты, молчал. Только сердце стучало, как у зверя. Я по этому стуку жила.

Он открыл глаза. Глянул на неё. Долго.

— Ты... Ты плакала?

Малая прыснула. И сразу — всхлип. В глазах боль, уставшая, без драмы.

— Я ревела, как пацан в КПЗ. Неважно, плакала я или нет. Главное — ты жив.
Теперь ты должен вспомнить. Всё.

— Я стараюсь, — прошептал он. — Правда. Просто всё... как в тумане. И ты — будто из сна. Знакомая. Родная. Но... никак не схвачу.

Она подошла ближе, взяла его руку. Теплая. Её. Он вздрогнул.

— Так и будет. Ты вспомнишь. Я тебе напомню. Каждой частью себя.

Турбо отвернулся. Тер лицо. Не хотел, чтоб видели — у самого подступило. Потом глухо буркнул:

— Я за хавчиком. Вы тут... побудьте.

Он лежал, почти не двигаясь. Глаза — полузакрытые, дыхание — ровное, слабое, будто всё тело боится снова почувствовать боль. Малая сидела рядом, на стуле, который скрипел каждый раз, когда она хоть немного шевелилась. Но она и не шевелилась почти — только смотрела. На его лицо, в котором не осталось прежней резкости, только синяки, отёки, швы. Рядом — аппараты, проводки, писк капельницы.

Он пошевелился. Едва заметно.

— Эй... — прошептала она. — Я тут.

Он моргнул. Посмотрел на неё, как будто вглядывался сквозь грязное стекло.

— Ты... остаёшься?

— Я не уходила. С того самого дня. Даже когда сказали, что у тебя шансов — меньше, чем у угнанной тачки на кольце. Я всё равно осталась.

Он закрыл глаза. Губы дёрнулись, будто хотел что-то сказать. Но не получилось. Лишь тень дыхания.

— Ты меня не помнишь... но я тебе расскажу всё. Каждый день, каждую ночь. Как ты ржёшь, как злишься, как держал меня за руку, когда мне самой жить не хотелось.
— Ты называл меня "войной в кедах". А сам... сам был мой дом.

Он повернул голову к ней. Его глаза — пустые, но в них что-то щёлкнуло. Что-то едва-едва.

— Дом... — выдохнул он.

Она всхлипнула. Сжала его ладонь сильнее.

— Да, дом. Ты — мой. Сломанный, проклятый, упрямый. Но мой.
Ты знал, как достать меня с самого дна. А теперь я тебя тяну.
Так что не смей — слышишь? — не смей сдаться.

Он не ответил. Только чуть дрогнули пальцы. Как будто он пытался ответить, но голос застревал где-то в горле, как заноза.

Малая наклонилась ближе. Прижалась к его плечу, тихо, будто молча передавала свою силу, своё сердце, всю ту боль, что копилась неделями.

— Вахит... Это я. Влада. Малая.
Ты спасал меня, теперь моя очередь.

Он задышал чуть чаще. Губы разомкнулись, но вместо слов — только тишина.

— Я не уйду. Даже если ты будешь лежать и смотреть на меня, как на чужую.

— Мы... давно знакомы?

— Давно, — кивнула. — Столько, что ты мне должен уже с десяток жизней.

Он скосил глаза. Молча. Потом снова посмотрел на неё, зрачки чуть дёрнулись. Как будто в его голове пытались зажечь лампочку, но провода были оборваны.

— Я... был с тобой грубым?

Она чуть усмехнулась, хотя по глазам текло.

— Иногда. Ты вообще бываешь не подарок, если честно. Упрямый, резкий, с характером, как у гранаты без чеки. Но, это только если не углубляться. На самом деле, ты мягкий и добрый. 

Он смотрел на неё, не мигая. Пытался ухватиться хоть за что-то. Хоть за голос, за взгляд. За любой обрывок прошлого.

— Но я... я тебе нужен? — прошептал он.

Она наклонилась ближе, глаза её будто прожигали его насквозь.

— Нужен, Зима. Как воздух. Даже если ты больше никогда не вспомнишь, кто я — я всё равно рядом. 

Он отвернулся, в голосе что-то дрогнуло:

— Почему?

Она выпрямилась. Вдохнула — глубоко, как перед прыжком.

—  Потому что ты мне сказал: "Я с тобой до конца, поняла?". Потому что жить меня научил, без тебя-не смогу.

Он снова перевёл взгляд на неё. И в глазах мелькнуло что-то — не память. Но будто уважение. Признание. Тепло, которое не требует объяснений.

— Ты... крепкая.

— А у тебя выбора не было, — хмыкнула она. — Ты сам выбрал такую.

Он смотрел. Молча. Губы дёрнулись в тени чего-то, похожего на слабую улыбку.

— Скажи... как меня зовут?

— Вахит. Но все зовут тебя Зима. 

Он кивнул. Медленно.

— Зима... нормально звучит.

Она кивнула ему в ответ.

— Я тебе кое-что расскажу, ладно? — голос у неё низкий, сиплый, будто из груди вырывается. Она не смотрит на него, а будто в прошлое, в то место, где всё было ещё живым.

Зима не отвечает. Смотрит в потолок, моргает медленно. Но дыхание его сбивается на полдоли секунды. Она это замечает — и продолжает.

— Тогда мы поехали за город. Просто вырвались. Ты сказал, что надо отдохнуть. Я сначала думала — опять фигня какая-то. А потом поняла, ты просто хотел дать мне воздух. И себе. Хоть на вечер. Хоть на пару часов.

Она чуть двигается, садится ближе к нему, локтем упирается в край кровати. Ладони тёплые, стиснуты между колен. Говорит негромко, но каждое слово — будто врезается в комнату.

— Был там парк. Заросший, убитый в хлам. С фонарями, которые трещали, как старые пластинки. Ты вышел первый, открыл дверь машины и сказал: "Вперёд, мадам. В ночь, которая не повторится".

Она усмехнулась. Коротко. Пусто.

— И знаешь, ты был прав. Она не повторилась. Мы сели на лавку, я швырнула в тебя шишкой, ты увернулся, как идиот. Потом мы танцевали... Да, танцевали, Зим. Ты держал меня под этим фонарём, как будто я не девка с улицы, а будто... важная.

Она вздыхает. Опускает голову, волосы чуть падают на лицо.

— Мы тогда остались там. До утра. На пледе, в траве. Город шумел где-то сбоку, но мы были, как в капсуле. Я в тебе утонула тогда, поняла, что больше не хочу вылазить. Не за войны, не за разборки, не за принципы. Только с тобой.

Она переводит взгляд на него. Он не двигается. Но дыхание у него всё-таки стало другим — будто чуть глубже. Как будто тело вспоминает, даже если голова не может.

— Ты потом говорил, что не заслуживаешь меня. А я тебе — что всё равно бы пошла. Хоть в грязь, хоть в смерть. Лишь бы рядом. 

Тишина. Только капает где-то. Кто-то в соседней палате кашляет. А тут — ничего. Только она, он, и этот узкий больничный мир.

— Это не просто ночь была, Зим. Это была жизнь. Маленькая такая, настоящая. Я не хочу, чтобы она канула. Ты тоже не должен.

Она берёт его руку — аккуратно, будто боится спугнуть. Кладёт на свою грудь. Прямо туда, где сердце бьётся так, что, кажется, слышно в стены.

— Вот. Слышишь? Я жива. И ты жив. Значит, мы ещё можем всё собрать. Даже если ты сейчас не помнишь. Я за нас двоих запомню. А ты — просто держись.

Он не говорит. Только пальцы чуть сжимаются. Почти невидимо. Почти. Он всё так же молчит. Смотрит мимо неё, будто сквозь. Лицо — белое, пустое, как стены вокруг. А она — напротив. Держит его ладонь, гладит пальцем по костяшкам. Не ждёт ничего. Просто остаётся. Пока можно.

Дверь открывается мягко, без стука. Врач входит тихо — будто извиняется за присутствие.

— Простите... — Он смотрит на них, потом чуть склоняет голову. — На сегодня всё. Пациенту нужен полный покой. Завтра утром снова сможете зайти. Мы будем рядом, не переживайте.

Она не отвечает сразу. Только пальцы сильнее сжали его руку — на долю секунды. А потом осторожно разжала. Как будто отпустить его — это всё равно, что спрыгнуть в бездну. Но она делает это. Поднимается, медленно, будто старуха, как будто силы все в его теле остались.

— Завтра, — только и говорит. И смотрит в глаза врачу. — Если что... хоть что. Вы знаете, как найти Валеру.

Врач кивает. Понимает. Он сегодня видел слишком много боли в этом отделении — но у этой девчонки она сидит в каждом движении. Как шрам. Не наружу — внутрь.

Она наклоняется к Зиме. Кладёт ладонь ему на щёку, совсем коротко.

— До завтра. Держись, — шепчет, и голос у неё срывается на последнем слове.

Выпрямляется. Долго не уходит. Смотрит. Как будто фотографирует. Каждый сантиметр его лица. На случай, если завтра — не наступит.

И только потом выходит за врачом. Дверь захлопывается за ней глухо. Как капкан.

Коридор больницы казался длинным, как вся её жизнь. Шаги гулко отдавались от стен, будто кто-то шёл за ней следом. Малая шла молча, сжав кулаки, сжав зубы. Щёки горели, в горле — пустота. Она не рыдала. Уже нет. Просто смотрела в пол, будто искала там опору.

Турбо поднялся со скамейки, когда услышал её шаги.

— Ну что?.. — голос тихий, будто сам не хотел его произносить.

— Всё. Завтра. Больше нельзя, — выдохнула она и остановилась рядом. — Он смотрит на меня...но мимо. Но я рада, что он жив.

Турбо кивнул. Не полез с утешениями —ему это тяжело давалось. 

Они вышли на улицу. И сразу — в лицо хлестнуло ветром. Дождь срывался, казалось, что лето уже изжило себя, асфальт бурлил, как под ногами ада. Небо давило тяжёлым серым куполом.

Турбо распахнул дверцу "шестёрки", она молча села. Мокрая. Опустошённая. Он запрыгнул за руль, завёл мотор. Дворники скрипнули, и машина двинулась.

База встретила их с гулом, как улей. В подъезде орали, по лестнице кто-то бегал. Дверь распахнута. Свет горит. Шум, крики. Как будто кто-то с цепи сорвался.

— Блять, — только и выдохнул Турбо, бросая взгляд на Малую. — Сиди пока.

Он выскочил из машины и влетел в подъезд. Малая — через пару секунд за ним.

В коридоре, прямо у кухни, месились два тела. Пальто — весь на взводе, срывает рубаху, орёт матом. Марат — в ярости, кровь из носа, глаза стеклянные.

— УСПОКОЙСЯ, ПСИНА! — вопил Адидас, но его толкнули локтем в грудь, и он врезался в стену.

— ЭЙ! — рявкнул Турбо, но его даже не услышали.

Марат подлетел к Пальто и зарядил ему по башке с размаху. Тот споткнулся, но тут же бросился на него, как зверь.

— ХВАТИТ, СУКА! — Турбо влетел между ними. Без лишних слов, без предупреждений — зарядил Пальто прям в челюсть. Хрустнуло.

Пальто осел на колени.

Марат дернулся, хотел было лезть, но получил боковым — в скулу. С глухим цок. Отлетел к дивану, грохнулся на спину, охнул.

Все замерли. На пару секунд — как в кино. Вся база — в тишине. Только кто-то в углу икнул и закурил.

Турбо оглядел всех. Глаза — бешеные.

— Вы чё, уебаны, совсем двинулись? Зима лежит между жизнью и смертью, а вы здесь выясняете, кто больше пацан?!

Адидас тяжело дышал, держась за стену.

— Я пытался разнять... но эти два дебила... друг друга гасить полезли. Говорят, кто виноват, кто не отследил, потом про бабу какую-то и понеслась.  Я думал — шутки, а он его реально душить начал! Я влез — сам чуть не отхватил. Там уже стулом кидались.

Малая стояла у двери. Она смотрела на то, как всё трещит по швам. Как пацаны, которые были братьями, сегодня готовы рвать друг друга. И у неё внутри сжималось. Потому что это — как метастазы. Пока один лежит — остальные сходят с ума.

— Это из-за тёлки?! — прорычал Турбо, медленно оборачиваясь на Марата. Его лицо — перекошенное, челюсть ходуном, пальцы сжаты в кулаки так, что хрустят. — Ты щас мне серьёзно, блять, скажи, Марат? Пока Зима в больнице, ты тут стену с Пальто кроишь из-за какой-то бабы?

Марат тяжело дышал, лицо всё в крови, волосы сбились в пот. Но не сдавался, смотрел прямо, с бешеными глазами:

— Это не просто баба! Это моя девушка! Мы с ней уже... мы с ней всё, блять, вместе! А этот клоун лапать её начал на хате, когда я вышел за сигами!

Пальто, привалившись к стене, усмехнулся, сплёвывая кровь:

— Не пизди, она сама подлезла. Ты чё, её спроси, пацан! Она ж вечно между — то с тобой, то со мной глазки строит. Чё ты меня в край пишешь?!

— Я тебя убью, сука! — взревел Марат и рванулся, но Турбо перегородил ему путь, жёстко вжав ладонь в грудь.

— Стоять, нахуй, — зло процедил Турбо. — Ещё шаг — и я тебя лично отпизжу. Без разговоров.

Тот застыл. Как зверь. Смотрел на Пальто, как на мишень.

Турбо развернулся ко всем, голос — резкий, как выстрел:

— Вы тут совсем башкой поехали, а?! 

Он метнулся к стене, влепил кулаком по деревяшке. Звук — глухой, с треском. Все вздрогнули. Тишина. Даже самые борзые опустили головы.

Он перевёл взгляд на Пальто:

— Ты. Проваливай, без разговоров. И чтоб я твою рожу сегодня не видел.

Пальто пошёл, как битый, не огрызаясь.

— Ты, Марат, — Турбо ткнул пальцем. — Сядь, сука. Остынь. О твоей «девушке» потом поговорим. Но если ты ещё раз поднимешь руку на своего, я лично тебя в расход пущу и Вова не поможет.

Марат сел, молча. Только плечи ходили — от злости, от обиды, от стыда.

Малая всё это время стояла в дверях, не вмешиваясь. Смотрела с усталой, потухшей злостью. В глазах — не удивление. Отвращение.

После того как Турбо раздал по щам обоим в комнате повисло густое, звонкое молчание. Даже воздух будто сдулся.

Марат, тяжело дыша, вытер кровь с губ, бросил через плечо:

— Да ладно, чё вы, я ж без серьёза...

— Серьёз тут только один, — буркнул Турбо, кидая взгляд, от которого у пацанов уши сами к затылку прилипали. — Следующий кто пиздится из-за бабы — я ему яйца в компот положу. Поняли, нет?

Пацаны что были на базе кивнули. Марат отмахнулся, но видно было, что устыдился. Только не перед пацанами — перед всей этой движухой, базой, Зимой, который лежит весь переломанный, а они тут из-за "Алёны с вокзала" жрутся.

Адидас хлопнул в ладони:

— Всё, хватит этой дешёвой мылодрамы. Базу надо в порядок приводить. У нас тут не коммуналка.

И пацаны рассыпались. Кто-то пошёл чинить табурет, кто-то — вытирать кровь с пола, кто-то — шариться на кухню, потому что, как обычно, жрать нечего, а желудки уже начали бунтовать.

Кто-то вернулся с улицы с охапкой газет и пачкой сигарет в кулаке:

— Кто хотел «Приму» — ловите, пока не стырил кто. Газеты — стелить на стол, под шмот, под жрачку. Хулиганы, блять, дом обустраиваем.

На кухне гремела посуда, кто-то жарил яйца на старой сковородке, с которой капало масло. Пахло гарью, луком, дешёвой тушёнкой.

У одного в колонке заиграл рваный рок с ржавым басом. Другой перекрикивал:

— Сделай тише! Или уши тебе откручу, как в прошлый раз!

Старший паренёк с лейкопластырем на шее чинил у окна кастет — плоскогубцами выгибал один зубец:

— Тупится он у меня, прикиньте. Ща подточим — как по маслу снова.

Кто-то хохотнул в углу, закурив прямо под вывеской "НЕ КУРИТЬ":

— Всё, пиздец, кастеты точат. Щас ещё коктейль Молотова сварите, и поедем в рай.

Турбо уже сидел у стены, курил с видом того, кто знает — до хорошего пока далеко. Малая, молча, мыла руки в умывальнике,просто. Чтобы не застыть, не сорваться посреди всей этой шумной братвы.

Пацаны гремели, спорили, ругались, смеялись — база оживала. Несмотря на весь пиздец, она жила. Громко, хрипло, с перегаром и матами, но жила.

В этом хаосе, в этой уличной норме была какая-то своя, уродливая стабильность. Потому что даже когда всё рушится — они рядом. Они живы. И пока тут есть звук, запах еды, дым, кипишь и мат — есть и надежда, что Зима всё-таки вернётся.