Холодный огонь в венах | Зима

Они ехали в молчании. Шестёрка гремела по кочкам, как будто сама злилась — на улицу, на бетон, на эту ночь, на судьбу. В салоне пахло кровью, пылью вперемешку с водкой, что тянулся от нее.

Турбо вёл одной рукой. Второй держал руль так, что костяшки белели. Лицо вытянутое, под глазами фиолетовые круги. Он не спал уже несколько суток. А может и больше — счёт потерян.

Она сидела, уставившись в окно. Волосы растрёпаны, губы искусаны, пальцы дрожат. Словно внутри — обрыв, а снаружи — броня. Только глаза выдавали: в них сидел тупой, глухой ужас, тот самый, когда всё сгорело, но ты всё ещё ходишь по пеплу, надеясь, что найдёшь живое.

— На базе кто есть? — выдавила она. Голос — сухой, сорванный, как после кашля с кровью.

— Кощей, Адидас, Пальто... все. Марат ещё мотается — адреса пробивает, с кем-то там говорил. Мы не сидим, малая. Никто не сидит, — Турбо бросил взгляд через плечо. — Ты же знаешь, если был бы шанс — мы бы его вытащили.

— Шанс не просирают, — мрачно бросила она. — Шанс вытаскивают зубами, если надо.

— Вот именно. Поэтому и поехал за тобой. Ты как шанс и осталась — последний.

Шестёрка свернула во двор базы, покрутила во тьме фарами и встала. Двери открылись почти одновременно. Турбо вышел, хлопнул дверью. Она — медленно. Ноги ватные, всё тело болело. Но внутри — только пустота.

Когда зашли внутрь, воняло крепко: металлом, мазутом, пережаренными нервами. Свет мигал. Адидас сидел у карты, иголкой тыкал какие-то районы. Пальто в углу точил лом, Марат только-только вошёл с улицы, куртка нараспашку.

Когда увидели её — замолчали. Не потому что стыдно. Потому что страшно.

— Жива, блять, — тихо выдохнул Марат. — А мы думали, с катушек слетела.

— Слетела, — сказала она прямо. — И назад не вернусь. Я сижу на обрыве. И если кто меня дёрнет не туда — полечу.

Кощей встал из тени. У него в руке была зажжённая сигарета. Глянул на неё — будто сканирует.

— Ты чего сюда пришла? Чтобы что?

— Чтобы найти. Или чтобы умереть нормально, — она прошла мимо всех, к столу. — Но не чтобы сидеть и нюни жевать.

Турбо встал рядом, молча. Он был её глушитель — если что, поймает. Но не отговаривал.

—Ну смотри, только не делай хуйни, — сказал Кощей. — Иначе уйдешь отсюда.

— Мне похер. Или найду. Или останусь под той же плитой, где он.

— Кощей... — глухо сказал Турбо, оборачиваясь через плечо. — Ну не дави ты на неё так. Не время. У неё там, внутри, всё и так на тряпках держится. Хочешь, чтоб рухнула?

Кощей хмыкнул, затянулся медленно, как будто курил не сигу, а тлеющее терпение. Потом бросил бычок в жестянку.

— Я не давлю. Я ставлю рамки. Чтобы не развалились.

— Да пошли к хуям твои рамки, — отрезал Турбо. — Это Влада. Не какая-то левая. Она его ждала, как дыхания. А он не пришёл.

Он говорил без надрыва. Спокойно, но с такой внутренней силой, что даже Пальто оторвался от своего лома и обернулся. Адидас не вмешивался. Просто кивнул еле заметно.

Влада в это время уже шла по коридору, босыми ногами по холодному полу, будто в бреду. Ни слова. Ни взгляда. Только приглушённое дыхание и лёгкое шарканье.

Она толкнула плечом дверь. Та скрипнула, отозвалась знакомо — как тогда, когда Зима входил после дела и бросал ключи на стол.

Комната встретила тишиной. На подоконнике — пыльный стакан с недопитым чаем. На стуле — его кофта. Та самая, в которой он ходил вечерами, когда становилось прохладно.

Она подошла к ней, медленно, как будто боялась вспугнуть. Пальцы дрожали, когда поднимала. Запах был — выветрившийся, но всё ещё его.

Накинула на себя, кутаясь, как в броню. Кофта большая, висит, как бронежилет, тяжёлая — не по весу, а по памяти.

Села прямо на пол. Спиной к стене. Колени к груди. Лоб уткнулся в рукава. И началось. Без сдерживаний. Без звуков вначале — только дрожь, только вдохи с надрывом. А потом — рыдания. Такие, которые не услышит никто, но которые выворачивают изнутри.

— Не может быть... Вахит... ты не можешь умереть... — выдавила она в ткань, глухо, как молитву. — Ты же обещал... сука, ты обещал...

Слёзы стекали по лицу, скапливались на подбородке, капали на грудь. Руки дрожали. Внутри — будто ножом резали. Не верилось. Не принималось. Не укладывалось.

— Ты же сильный... Ты же мой... Мой... — прошептала она, снова утыкаясь лицом в его кофту.

Дверь чуть скрипнула — так, что едва ли не услышишь, если не ждёшь. Но она услышала. Не подняла головы, не повернулась. Просто замерла сильнее, вцепившись в ткань, будто в него самого.

Турбо стоял в проёме — растерянный, с аптечкой в одной руке и полотенцем в другой. Вид у него был не боевой: глаза красные, сам будто выжатый. Но стоял. Не ушёл.

— Владка... — тихо, как будто боялся, что громким словом порвёт её. — Раны-то... надо бы обработать. Я, конечно, не шарю, как это вообще девчонке делать. Но... могу попробовать. Только ты не дерись, ок?

Она молчала. Всё так же на полу, с головой в его кофте, будто гнездо себе из неё свила.

Турбо сделал шаг. Потом ещё. Присел рядом, но не впритык — оставил ей дыхание. Положил аптечку на пол, аккуратно, чтоб не клацнуло.

— Ты ноги разбила, руки все в хлам.

Он развязал ремешок на аптечке, начал копаться. Перекись, бинты, вата, салфетки... как будто вынимал оружие перед боем.

— Я не буду лезть, если не хочешь. Просто скажи. Я за дверь уйду. Но мне самому херово смотреть, как ты сидишь тут.

Влада подняла глаза. Красные, опухшие, но ясные. Взгляд тяжёлый, как будто прошла через всю тьму и не вышла обратно.

— Делай,если полегчает тебе от этого, — прохрипела она. — Только не разговаривай. Не надо слов. Я не вывезу.

Турбо кивнул. Без слов.

Он промокнул салфеткой кровь на её ладони — та зашипела. Она вздрогнула, но не отдёрнула руку. Он перевязал аккуратно, как умел, стараясь не смотреть ей в глаза. На ноге — ссадина до мяса, грязь, пыль, кровь в трещинах кожи.

— Щас щипать будет, — предупредил глухо.

Она не ответила. Только сжала зубы.

Перекись зашипела, кожа вспыхнула болью, но она не дернулась.

Он мотнул головой:

—Ты одна не вывезешь... Мы рядом. Я рядом. Зима б тебя убил, если б видел, что ты тут устроила.

Она только смотрела в точку перед собой, а губы дрожали так, будто хотели сказать сто слов, но ни одно не вылезало наружу.

Он замер. Салфетка в руке застыла на полпути, так и не дотронувшись до следующей раны. Влада подняла глаза. Не умоляюще, не сломлено. Просто по-честному. Прямо в лоб:

— А ты веришь... что он может быть жив?

Воздух в комнате сразу стал плотным, будто стены поджались ближе. Турбо опустил взгляд. Провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с него всё, что не даст ответить как надо. Потом выдохнул. Медленно, будто давился этим вдохом несколько суток.

— Я... не знаю, малая.

Он сел ближе. Поставил локти на колени, сцепил пальцы. Молчал пару секунд. Потом поднял на неё глаза.

— Я видел, как всё легло. Видел, как там всё рухнуло. Ни прохода, ни хода. Я тогда подумал — всё. Пиздец. 

Пауза. Только слышно, как бинт шуршит в его пальцах.

— А потом сижу ночью... и думаю: а если бы он правда ушёл — разве он бы не дал знак? Он же не из тех, кто просто исчезает. Он бы хоть... я не знаю... что-то оставил.

Он повернулся к ней, чуть ближе.

— Понимаешь, я не могу сказать, что он точно жив. Но и что его точно нет. Я каждую минуту прокручиваю это, каждую. И внутри — не отпускает. Не по-человечески не отпускает. Значит, жив? Или я сам себе вру?

Он смотрел на неё — честно, без понтов. Не обещал, не врал, не продавал надежду. Просто сидел, как пацан, которому больно не меньше, чем ей.

— А ты веришь? Или просто боишься, что если не верить — не останется ничего?

— А я, Турбо, без него жить не буду, смысла нет. 

Турбо дернулся, будто кто-то ударил в грудь — не кулаком, а словами. Он даже не сразу ответил. Просто замер. Потом тихо, без напора, но с этой своей срывающейся хрипотцой:

— Не говори так, малая. Не вздумай.

Он отвёл взгляд, провёл ладонью по затылку, будто хотел вытянуть из себя что-то, чего нельзя словом сказать.

— Знаешь, сколько людей я терял? Сколько друзей, кто ржал со мной пару часов назад — а потом уже только под землю? Но... никогда, слышишь? Никогда не было так, как с ним. Он меня держал. Он был... как дом. Как родной брат. Как точка, к которой возвращаешься, даже если всё сгорело.

Он повернулся к ней снова, сел рядом, близко, так, что чувствовался её дрожащий вдох.

— Но если ты сейчас это скажешь... что жить не будешь без него... ты тем самым плюнешь на всё, за что он дрался. Он ведь за тебя шёл туда. За тебя. Чтобы ты потом дышала, ходила, жила. Чтоб свет в тебе остался, блять. Не тьма.

Он вдруг резко схватил её за плечи. Не грубо, но крепко. Чтобы почувствовала. Чтобы не отвернулась.

— Ты хочешь, чтобы он, если он где-то сейчас, услышал, что ты сдалась? Чтобы ты ушла, а он вдруг выжил, а тебя нет рядом? Этого хочешь?

Он не орал. Но глаза у него пылали так, что мороз по коже. Потом чуть ослабил хватку. Вздохнул. Медленно, больно.

— Я не дам тебе сдохнуть. Я тебя на горбу унесу, если надо будет. Но не дам.

Он опустил голову. Говорил уже тише, будто самому себе.

— Я его не спас. Не успел. Но тебя — вытащу, даже если сам сдохну потом.

Турбо вышел, не хлопнув дверью. Просто прикрыл — так, чтобы щёлчок не раздробил эту тишину, что повисла в комнате. За ним долго ещё слышались шаги по коридору — тяжёлые, волочащие, будто тащил на себе не только себя, но и её боль.

А она осталась.

На полу, закутавшись в его кофту. Кофта большая, пахнущая Зимой — дымом, пылью, улицей, им. Рукава — длинные, ткань в местах вытянута, на манжете кровь, старая, засохшая, как печать. Она свернулась калачиком, зарывшись носом в грудь этой тряпке, и лежала. Не плакала. Уже не могла. Просто дышала — судорожно, будто воздух рвался в лёгкие, как будто сама жизнь была ей враг.

Ночь прошла без сна. Она будто растворилась в темноте — ни сна, ни мыслей, только образы: глаза Зимы, его ухмылка, голос в темноте, его ладонь на её затылке, когда у неё паника была... Всё. Как мёртвое кино в голове.

Утро наступило медленно. Без солнца. Серое, как цемент. Комната была холодной, пыльной, но не это её подняло.

А что-то внутри. Как будто голос — не её, но знакомый. Говорил: "Вставай. Делай. Не ной."

Она разлепила глаза. Села. В кофте всё ещё пахло им, но уже не согревало.

Медленно поднялась. Сняла бинты с рук — кожа была сбитой, грязной, но ей плевать. Нашла старую футболку, натянула поверх куртку — Зимину. Штаны — чёрные, с коленом в пыли. Кроссы — разные, на левом пятка срезана. И нож. Маленький, складной, но острый — в карман. На всякий случай. Чтобы не чувствовать себя совсем безоружной.

Волосы — спутаны, глаза — опухшие. Но стояла она уже прямо. Тонко, как струна. Сломанная внутри, но не снаружи.

Она вышла в коридор. Тот встретил её запахом табака, тухлой еды и гари. Шла не быстро, но уверенно. И когда вышла на общее — там, где сидели пацаны — они сразу замолчали.

Адидас стоял у окна, Пальто что-то резал на столе, Марат ковырялся в проводах. Все — как обычно. Только сразу почувствовали её.

Она глянула на них. Ровно. Не тряслась, не плакала.

— Искать пойдём?

Тишина повисла, как глухой удар.

Адидас медленно обернулся.

— Ты уверена?

Она кивнула. Глухо.

— Или вы думали, я буду ждать у окна? Сидеть, пока он сгниёт где-то? Я не могу сидеть. Если он где-то дышит — я его найду. И вы или со мной. Или не лезьте под ноги.

Она сказала спокойно. Без истерики. Но в голосе было такое, что у Пальто нож в руке замер.

— Ну чё... — выдохнул Марат. — Тогда собираемся.

Турбо как раз вернулся — шум мотора замирал, когда он затормаживал на грязном дворе. Машина покрытая пылью, вмятинами и ржавчиной — как сама жизнь, ни о чём не жалеющая. Он вышел, не торопясь, не спешил. Небо над головой было серым, как комок пепла. 

— Время пришло, — сказал он, кидая взгляд на всех, войдя на базу. Пальто, Адидас, Марат — каждый был в своём мире, но все поняли, что пришёл момент. Малая стояла у окна, как призрак. Глаза пустые, но в них всё равно что-то было. Стойкость или безумие — трудно было понять.

Турбо подошёл к ней, остановился рядом. Он глядел на неё с той тенью боли в глазах, как если бы сам был на грани падения. Но обещание, данное Зиме, не позволяло ему отворачиваться.

— Ты готова? — спросил Турбо тихо. Но она не ответила. Просто кивнула. И это было хуже, чем если бы она крикнула.

— Пойдём, — сказал он. — Будем искать. Он не просто исчез. Мы найдём его.

Никто не спорил. Турбо не любил лишних слов. Они собирались молча, как если бы каждый чувствовал, что сейчас не время для разговоров.

Все были на ногах, молча одеваясь.

Машина завелась с хрипом, они выехали с базы, не нарушая тишины. Турбо по пути крутил руль, а взгляд Малой был прикован к улице. Лицо её не выражало ничего — будто железо, не кожа. Пальцы сжаты на коленях.

Поехали в тот самый район, где они уже были. Завал. Лавина бетонных плит, глухая и безжизненная. Малая вышла из машины первой, резко, как будто в какой-то момент она решила — и пойдёт, и будет искать, несмотря ни на что.

И они начали.

Заводские руины тянулись до горизонта, как гигантский монстр, поглощавший свет. В воздухе висела пыль, и всё казалось застывшим, мёртвым. Малая шла вглубь этого бездушного места, будто сама становясь частью разрушенного мира, по которому ступала. Шаги тяжёлые, как сам воздух, её лицо не выражало ничего, кроме каменной решимости. Казалось, если она не найдёт его, то просто исчезнет сама. Но это не могло быть. Это невозможно. Он не мог просто исчезнуть, так. Так не бывает.

Турбо шёл рядом, но его молчание тяжело ложилось на её плечи. Он не говорил ничего, но, наверное, чувствовал её внутри, потому что слова не могли бы помочь. Он знал — она не остановится, пока не найдёт хоть что-то. Но что, если всё потеряно? А что, если действительно нет следов, а Зима уже...

— Всё, как в прошлый раз, — тихо сказал он, прерывая молчание. — Мы ищем. Просто ищем. Не можем сдаться.

Малая резко остановилась, и его рука, которая едва не коснулась её плеча, замерла в воздухе. Она обернулась, глядя на него, будто в первый раз видела.

— Ты не понимаешь, Турбо, — её голос был едва слышен. — Он не может быть мёртв. Нет тела, нет никаких следов, и всё это — большая ложь. Мы просто не знаем, где искать.

Турбо чувствовал, как её слова, как нож, рассекают воздух. Он видел, как она начинает терять контроль. Глаза — стеклянные, но там горела такая жёсткость, что он даже сам на секунду задумался: «Что, если она права?»

— Это ловушка, — она снова заговорила, но теперь её голос был хриплым, сломленным. — Те трое... Я вспомнила! Почему я сразу не поняла? Почему я не заметила? Блять, водка была во мне, я не видела, кто это был... Но они... Они вас просто подставили.  Это всё подстроено, всё! 

Малая сжала кулаки, а Турбо замер. Каждое её слово врезалось в него. Он смотрел на неё, словно пытался найти ответы в её сломленном лице, в её борьбе с самой собой.

— Ты хочешь сказать, что они специально нас сюда заманили? — спросил он, пытаясь хоть как-то вернуть ясность в происходящее.

Она кивнула, и в её глазах было что-то страшное — не столько боль, сколько отчаяние, граничащее с безумием.

— Ты что, не понимаешь? — она схватила его за плечо.
 —Всё, все эти блядские мелочи, — она выдохнула, почти не дыша, и в глазах её был огонь.

Турбо открыл рот, чтобы что-то сказать, но замолчал. Он знал, что слова сейчас не помогут. Она с каждым словом разрывалась на части, и, возможно, он тоже был частью этой боли.

— Понимаешь, что нам теперь делать? — её голос дрогнул. — Мы теряли время! Сначала это — ловушка, а теперь... Я не знаю! Я не знаю, что делать, Турбо!

Он шагнул к ней и тихо сказал:

— Малая... мы не можем бросить всё. Он не мог просто уйти, если его нет, мы будем искать до конца.

Но она не слушала, уже отбежав на пару шагов от него. Малая снова остановилась и резко обернулась. В её глазах был какой-то страх, о котором она не могла или не хотела говорить.

— Я не могу так больше, Турбо! Ты не понимаешь. Всё это ложь. Он должен быть жив. Если тело не нашли, значит, его там нет! Значит, он жив, и даже если вы мне не поможете, я не успокоюсь!

Турбо подошёл, скользнув взглядом по её лицу, и вдруг выдохнул:

— Малая, ты в порядке? Ты вообще понимаешь, что делаем?

Она не отвечала, а просто отступила. Тело её чуть дрожало, словно её сжимала какая-то невидимая сила, которая не позволяла ей быть спокойной. В груди поднималась волна эмоций, и Турбо снова взял её за руку, сильно, почти до боли.

— Мы будем искать, — сказал он, его голос был твёрд. — Ты слышишь меня? Мы не сдадимся.

Она молчала, продолжала стоять, отрешённо смотря на грязные кирпичи и бетон. Турбо знал, что сейчас ей не нужны слова, не нужны попытки утешений, не нужны попытки сказать, что всё будет хорошо. В эти моменты можно было только рядом быть, разделяя её молчание. Он крепче сжал её руку, будто пытаясь передать ей хоть немного уверенности. Но она не отвечала, не смотрела, лишь стояла как камень, поглощённая своими мыслями.

Когда они вернулись к завалу, Турбо снова взял в руки лом, стал разбирать бетонные обломки, вглядываясь в каждый сантиметр, проверяя, нет ли там скрытого прохода. Свет фонаря выхватывал обломки арматуры, покорёженные доски, поломанные кирпичи. Время от времени она подходила, следила за ним, её глаза — всё те же, полные боли и утраты, но в них уже не было слёз. Она была просто пустой, как оболочка, готовая поглотить любую информацию, которая могла бы подтвердить хотя бы малую надежду. Но её сердце уже стало камнем.

Фонари выхватывали всё вокруг — мокрые стены, потёртые доски, следы крови, которые, казалось, до сих пор не отошли от этого места. Лом, ломая кирпичи, создавал ритмичный грохот, который эхом отдавался в их головах. Время шло, но они не нашли ничего.

— Нету, — сказал Турбо, опуская лом. — Ничего, блядь. Мы уже всю эту чертову яму перерыли, Малая.

Он обернулся к ней, его взгляд был тяжёлым, усталым. Но она не ответила, её глаза оставались теми же, замороженными. Она шла по завалу, проверяя каждую трещину в стенах, проверяя каждую щель в полу. Надежда умирала с каждым шагом, с каждой секундой. Но она продолжала искать.

Когда они прошли подвал, Турбо аккуратно светил в каждую нишу, в каждую пустую комнату. Пахло гнилью, старым цементом и сыростью. Их шаги эхом отдавались в пустом, мёртвом пространстве. Но кроме их двоих  — больше никого. Тишина, только шаги и дрожащие лучи света.

— Тут ничего, — сказал Турбо, останавливаясь. Его голос был усталый, без надежды. — Мы прошли всё. Всё, что могли.

Она не сказала ни слова. Просто повернулась и пошла в сторону выхода.

Когда они вернулись на базу, Турбо снова взял её за руку. Он не знал, что ещё сказать, но чувствовал, что если сейчас не остановит её, она может просто исчезнуть, уйти куда-то, а потом вообще не вернуться. Его голос был тихим, но твёрдым, как скала.

— Ты должна отдохнуть, — сказал он, его слова были тихими, но строгими. — Я понимаю, что тебе трудно, но ты должна отдохнуть, хотя бы немного. Если его здесь нет, то, возможно, ты права. Может, он действительно где-то там, в том месте, где он не может выйти.

Она молчала. Турбо видел, как её тело всё ещё было напряжено, как она изо всех сил пытается скрыть то, что она чувствует. Она не отвечала, но он видел, как её плечи чуть опустились, как напряжение на её лице стало слабее. Она не хотела отдыхать, она не могла — но он знал, что если сейчас не даст ей немного времени, то она просто сорвётся. Она просто не выдержит.

— Я с тобой, Малая, — сказал он, его голос был мягким, но полным решимости. — Мы найдём его. Я обещаю. Но ты должна немного успокоиться. Мы будем искать. Ты мне веришь?

Её глаза встретились с его взглядом, и она молчала ещё пару секунд. Но в её глазах мелькнуло что-то — маленькая искорка надежды, хотя бы на чуть-чуть.

Она просто кивнула и села на стул. Её тело было усталое,  глаза были тусклыми. Но она всё ещё не сдавалась, она была готова бороться. Но нужно было хотя бы немного восстановить силы.

Турбо тихо отошёл и забрался в угол. Он тоже был измотан, но он понимал, что ему надо  быть рядом, быть готовым к любому исходу, готовым на всё, чтобы помочь ей, помочь себе, помочь Зиме, если он был ещё где-то.

Время шло, а они оба молчали. Весь этот день был пустым, как бетон, и оба знали — не будет покоя, пока не узнают правду. Но эта правда была такой далеко ускользающей, что оставались  только сомнения.

Сейчас нужно было только ждать...