Глава 50:Где ты?
Сначала — тишина. После крика, слёз, ударов, выноса души — тишина в палате грохочет сильнее, чем сирена. Влада стоит, прислонившись к подоконнику, трясущимися пальцами пытается поправить растрёпанные волосы, но руки не слушаются — будто резиновые. Она смотрит в окно, будто там кто-то даст ответ. Небо серое, как простыня в морге. Лёгкий ветер гоняет по двору пустую пластиковую бутылку — больше движений нигде.
Лицо у неё мёртвое. Не бледное — серое, как у человека, который больше не спит. В глазах — не злость, не горе, а выжженная дыра. Пустота.
Она поворачивается, медленно подходит к тумбочке.
Достаёт из шкафа свои вещи, комкает их в охапку, втыкает ноги в обувь, застёгиваясь на ходу. Движения резкие, как у солдата под обстрелом. Молчаливые. Жесткие.
В коридоре санитары на секунду замирают, увидев её. Слишком бледная, слишком живая для больницы. Один даже тянется что-то сказать, но она кидает взгляд — такой, что язык у него сворачивается. Она идёт мимо, будто броня на ней.
Дверь кабинета главврача она распахивает с размаху — даже не постучав. Стол, папки, чашка с недопитым кофе. Врач в очках, седой, с уставшим лицом, поднимает голову:
— Влада? Вы чего?
— Выписывайте. Сейчас же.
Он отшатывается на спинке кресла:
— Подождите. Так нельзя. Вы в шоке, вам ещё колоть успокоительное надо, у вас состояние нестабильное...
— Выписывайте, сказала, — голос без надрыва, но острый, как лезвие. — Или я сама выйду. Через окно, если нужно.
— Да вы с ума сошли... Вам нельзя ни бегать, ни носиться, ни вообще выходить. У вас анализы в ноль, давление, сердце! Вы загремите снова в реанимацию!
— Лучше туда, чем тут, — хрипло бросает она и, не дожидаясь ни согласия, ни запрета, тянется к столу. — Где ваша грёбаная бумажка?
Он встаёт:
— Влада, успокойтесь. Давайте хотя бы позвоним родным...
— У меня нет родных.
Рука у неё уже на листе. Она выдёргивает из стопки бланк, сгибает пополам, швыряет лишнее на пол. Берёт ручку. Почерк — крупный, размашистый, почти врезается в бумагу:
"Выписана по собственному желанию. Ответственность беру на себя. Дата. Подпись."
Точка жирная, как клякса. Бумагу она кладёт перед врачом и смотрит в глаза:
— Всё. Я пошла.
Он не успевает даже вставить слово. Дверь хлопает. Коридор вытягивается, как тоннель. Она идёт по нему быстро, прямо, будто в бой. Медсестры оборачиваются, кто-то зовёт её по имени — она не слышит. Не останавливается.
На выходе в фойе один из своих лениво поднимает голову:
— Э, малая, а ты куда?
— В ад, — бросает она, не поворачивая головы.
Дверь за ней захлопывается. Уличный воздух бьёт в лицо. Она идёт по ступенькам, как на автомате, сжав кулаки. Ни цели, ни маршрута. Только одно — не остаться. Не лечиться. Не лежать. Не ждать. Не надеяться. Ни секунды.
Всё внутри клокотало — страх, ярость, боль, обида, но снаружи она была как гранит.
— Влада!— голос Турбо сорвался с крыльца, как рёв. Он стоял с Адидасом у машины, шагнул вперёд, увидел её, сразу рванул навстречу. — Ты куда, малая? Ты чё творишь?! Подожди!
Она не остановилась. Ни на секунду. Он схватил её за локоть — не грубо, но с силой.
— Отпусти, — прошипела.
— Ты не в себе! Не делай глупостей, слышишь?
Она рванула руку, глаза полыхнули.
— А ты?! Ты, сука. Я тебя просила — просила сказать ему!
— Влада...
— Что?! Тебе не всё равно, что со мной будет теперь? А какая разница?! Всё уже... Понял?! ВСЁ!
— Хватит!
Он схватил её за плечи, встряхнул, в глазах бешенство, как перед дракой. И — шлёп — ладонь резко ударила по щеке. Не сильно. Не как по врагу. А как по человеку, которого хочешь вернуть в сознание.
— Очнись, блядь! Не веди себя как ребёнок! — голос сорванный, жёсткий, глухой. — Ты думаешь, нам легко? Думаешь, мы просто решили тебе не сказать? Мы надеялись! Каждую ночь мы шастали по этим развалинам, по ливнёвкам, по крышам! Он мог быть жив — и если бы был шанс, он бы к тебе вернулся!
Она молчала. Щека горела, но не от удара. От унижения. От безысходности.
— Он просил тебя не оставлять. Ты для него была всё. Он шёл туда, потому что думал о тебе, понял? Не о себе. О тебе!
— Хорошо, — голос у неё теперь тихий, как шёпот на похоронах. — Ты закончил?
Он выдохнул, отпустил руки. Она смотрела прямо, без слёз, без дрожи. Глаза стеклянные.
— Отвали, Турбо. Мне не нужна нянька. — она повернулась и пошла прочь.
— Влада... — Адидас только шагнул вперёд, но Турбо поднял ладонь — мол, не трогай.
И стоял, смотрел ей вслед. Спина у неё была прямая, шаг — ровный, но за этой прямотой было что-то пугающее. Как у человека, которому больше нечего терять.
Город был серым. Даже не от погоды — от ощущения. Как будто всё вокруг покрыли пеплом: люди, улицы, окна, небо. Влада шла, почти не глядя по сторонам. Асфальт под ногами звенел глухо, как гробовая крышка. Ветер гонял пыль и пустые пачки сигарет. Её ноги били по тротуару резко, злобно, как будто каждый шаг — удар по глотке этой реальности.
На углу у ларька она остановилась. Взяла бутылку «Пшеничной» — не глядя, не читая этикетки. Резко, в одну руку. Продавец — мужик с опухшим лицом и залысиной — открыл было рот, но поймал её взгляд и закрыл. Отдал сдачу молча.
— Не видели здесь пацана? Высокий, в чёрной куртке. Ранен мог быть. Или кровь где-то — вы же всегда всё видите, а? — бросила она ему уже на выходе.
— Нет... не видел никого, — промямлил тот, но она уже уходила.
Шла вдоль проулков, туда, где торчат облезлые дома и обваленные подъезды. Там, где бетон пахнет железом и сыростью, где даже днём темно.
Каждого, кто попадался — спрашивала. Парня в кепке с колонкой — он пожал плечами. Бабку с тележкой — та зашипела: «Какие ещё парни? Мне и своих хватает». Гопник с перекошенным носом только хмыкнул: «Тут никто не выживает, малая. Если пропал — забудь».
Она его чуть не ударила.
С каждым встречным — будто гвоздь в грудь. Все разводили руками, качали головой, сторонились. Кто-то узнавал, смотрел с жалостью, кто-то делал вид, что не видит. А она искала. Как зверь ищет логово — без сна, без мыслей. Лишь бы найти след, намёк, сигнал. Хоть что-то.
Дошла до того самого района, где всё случилось. Заброшки, бетон, трупный холод от стен. Подошла к проваленному входу, смотрела, как будто сейчас услышит изнутри его голос: «Малая, я здесь».
Молчание.
Бутылка в руке была уже тёплой. Она отвинтила крышку, даже не думая. Глоток — второй — третий. Водка текла по горлу, обжигала, как правда. На четвёртом глотке скривилась, закашлялась, но не остановилась. Глотала, будто хотела залить этим горло навсегда. Чтоб ни слова больше. Ни крика. Ни мольбы.
Она дошла туда ближе к вечеру — солнце уже сползло за крыши, небо потемнело, но не окончательно. Воздух будто сгустился. На промке пахло сыростью, ржавчиной и чем-то ещё — таким, что въедается под кожу.
Она шла медленно, с бутылкой в руке, прихлёбывая на ходу. Больше не кривилась, не морщилась. Глотки были ровные, привычные. Как будто всю жизнь так — по улицам, по битым бетонкам, в одиночку, с бухлом и призраками.
У того самого завала она остановилась. Посмотрела на груду бетона, торчащие арматуры, запёкшуюся кровь у края, где ещё недавно лежала куртка.
Села прямо на щебень. Ничего не подстелила, никуда не присела аккуратно. Просто рухнула на задницу, как будто сил не осталось даже стоять. Пальцы вцепились в бутылку, как в спасательный круг.
Смотрела перед собой пусто. Потом сделала ещё глоток и вдруг начала говорить — шепотом, почти в ухо этим плитам, этой пыли, этой крови.
— Ты чё, серьёзно, да?.. Вот так? Ушёл? Даже не сказал ничего. Просто исчез?
Глоток. Пауза. Взгляд куда-то мимо.
— Сука ты. Говорила же, не лезть. Я просила...
Голос сорвался. Глоток. Ещё.
— Ты же знал, куда идёшь. Почему не сказал? Почему не попрощался, а?! Я бы... Я бы успела. Хоть взглядом. Хоть словом. Хоть пальцем зацепиться за тебя, чёрт тебя возьми...
Она всхлипнула, но слёз не было. Все слёзы высохли ещё в больнице. Осталась только сухая злость и эта дырка внутри, как выбитое ребро.
— Ты меня знал. Знал, что я не вывезу вот так. Знал, что если не ты — то вообще никто. А теперь... Кто я, блять, без тебя? Как я без тебя, Зима?
Она вытерла губы рукавом, посмотрела вверх. Там серое небо. Ни звезды. Ни знака.
— Ты слышишь меня, а? Или ты теперь там — в своей грёбаной тишине, и тебе уже похуй на всё?
Пауза. Потом вдруг, резко, она бросила бутылку в стену — та разбилась с хрустом, как будто сердце лопнуло в ответ. Стекло рассыпалось по полу. Осколки звякнули и замолкли.
— Ладно. Хорошо. Молчи. Но я не уйду. Я тут буду. Пока сама не сгнию. Пока не узнаю, ты жив или нет. Потому что я не верю. Понял, да? Не верю!
Она притихла. Села на холод, прижалась к стене, уткнулась лбом в бетон. Дышала тяжело, рвано. Где-то в груди стучало — не сердце уже, а пустая банка.
Так она и сидела. Среди пыли, осколков, крови. Одна.
И весь этот долбаный мир крутился дальше — без него, без неё, без смысла.
Она не помнила, как уснула. Просто в какой-то момент слёзы уже не шли, дыхание сбилось, голова упала на бетон, и всё провалилось — в туман, в чёрноту, где не было боли, мыслей и времени. Только глухой гул в ушах, как после взрыва.
Холод пробрался под куртку, ночь обняла её, будто хотела сожрать. Пыль въелась в лицо, в волосы, в рот. Сон был рваный, тяжёлый, будто и не сон вовсе, а какое-то бредовое зависание между "была" и "уже не надо".
И вдруг — движение.
Тонкое, цепкое. Не ветер, не животное. Шорох. Скрип металла. Кто-то сдвинул камень — медленно, осторожно. Арматура пискнула. Ещё один звук — шаг по щебню.
Глаза открылись резко. Зрачки расширились. Сердце дернулось. Вдох — хриплый, как будто вдыхала гвозди. Она не сразу поняла, где. Всё было размытым, будто между снами.
Но нет. Завал. Промка. Те самые бетонные останки. И кто-то тут.
Она приподнялась на локтях, сердце колотилось в горле. Руки дрожали — не от страха, от смеси злости, надежды и полного непонимания.
Шорох повторился. Чуть левее. За плитой. Она замерла. Вглядывалась. И в какой-то момент увидела — силуэт. Человеческий. Кто-то в капюшоне. Склонён, копается. Не заметил её. Или заметил — но не показывает.
Она глотнула воздух — шумно. Попыталась подняться, нога скользнула по стеклу. Треск. Тень замерла. Повернулась.
— Эй! — вырвалось у неё хрипло, сорвано. — Ты кто?
Тишина. Тень не ответила. Только выпрямилась.
И стояла.
Сердце вбилось в уши. Горло пересохло. Она поднялась на ноги — шатаясь, как после аварии. Сделала шаг, потом второй. Подошла ближе — всё внутри звенело.
— Ты что там ищешь, слышишь? — голос уже громче, жёстче. — ТЫ КТО?!
Тень двинулась назад. Развернулась. Ушла в темноту за поворотом ангара. Слишком быстро для обычного зеваки. Слишком уверенно для случайного.
Она рванулась за ним — сердце скакнуло в грудь, адреналин хлестанул по венам. Но в паре шагов споткнулась, согнулась — дыхание сбилось, нога подвела.
Она опустилась на одно колено, вцепилась пальцами в бетон. Пыталась отдышаться.
Только она поднялась, только сделала шаг за угол — как выдох из темноты, как шёпот, но с тяжестью удара:
— Стоять.
Резко, коротко, будто пуля в воздух. Она замерла.
Из тени вышел второй. Лицо не видно — капюшон, шарф до глаз. Но голос... мерзкий. Скользкий. Такой, который не забывается, даже если услышал всего раз.
— Не надо тебе тут лазить, девочка. Не твоё это место.
Она шагнула назад, глаза бегали — влево, вправо, считала тени. Один сзади. Один впереди. Может, третий где-то сбоку. Сердце как барабан, руки сжались в кулаки, но голос — твёрдый:
— Я не к вам. — и пальцем в бетон. — Я не уйду, пока не узнаю, где он.
— Твоего парня НЕТ, — сказал тот, что спереди, медленно, будто пробуя каждое слово. — Нет его. Ни живого, ни мёртвого. Даже косточки не осталось. Провалился. Как будто и не было никогда.
— Он бы не ушёл. Он бы дрался. Он бы до последнего... — прорычала она.
— Он и дрался, — перебил тот, сзади — Только теперь не ищи. Не найдёт никто. Никогда.
Она стиснула зубы. Накатила злость — та, от которой пальцы дрожат, а дыхание будто жаром выходит.
— Я вас найду. Всех. И если хоть один из вас...
— Один уже нашёл, — снова голос спереди. — Лежит теперь. В куске бетона. Может, рядом стоишь. Кто знает.
— Свали отсюда, малая, — добавил другой, уже с угрозой. — Жить хочешь — забудь. Не геройствуй. Второй раз сюда придёшь — не уйдёшь.
Она ничего не ответила. Только посмотрела в бетон под ногами. Сжала кулаки до боли. В груди всё кипело — страх, ярость, боль, бессилие. Но взгляд — стеклянный, как у зверя в капкане.
— Жить? — переспросила тихо. Голос будто сорвался откуда-то изнутри. — А на кой мне жить-то теперь, а? Вы, уроды, хоть понимаете, что вы у меня забрали?..
Она развернулась резко, будто пощёчина воздуху, подошла на шаг ближе, поджав губы, без страха.
— Он был всем. Блять, ВСЕМ. Единственный, кто меня держал, кто за меня встал, когда весь мир отвернулся. И вы хотите, чтоб я ушла? Ради чего? Ради кого? Мне куда, в хостел, в койку, в никуда? Я теперь что — просто мусорный мешок, который должен сам себя выбросить?
Тот, что был ближе, двинулся вперёд — хотел что-то сказать, может, схватить за руку — но она уже вытащила из куртки нож. Маленький, складной. Подарок Зимы. Лезвие щёлкнуло, блеснуло в свете фонаря.
— Подойди — и я тебе глаз вырежу, падаль. Мне терять нечего. Я не ваша. Я его. И если он где-то тут, если хотя бы что-то осталось — я найду. Сама. Хочешь — режь, хочешь — стреляй, только запомни: если я сегодня упаду, завтра придут другие. И потом ещё. И будут спрашивать. И будут рыть. Потому что Зима — не просто человек. Он корень, понял? Его вырвали — но ствол стоит. И нас много. Много, сука.
Молчание. Тяжёлое. Даже воздух притих. Те двое переглянулись, не двигаясь. Один наконец отступил, второй сплюнул в сторону.
— Сумасшедшая, — буркнул. — Ладно, копай, дура. Но тебя предупредили. Не будет второго раза.
Они скрылись в темноте. Растворились, будто дым.
Она осталась одна. Сердце било в горле. Нож в руке трясся, но не убирала. Долго стояла — потом села на край плиты. И снова уставилась в завал.
— Если ты слышишь, Зима... я не свалю. Пусть ноги сотру, пусть здохну тут — но не уйду. Я с тобой. Или за тобой.
— Тут же всё... осталось, да?.. Частички... хотя бы воздух... ты же дышал тут... хоть что-то должно быть... хоть пыль твоя...
Голос уже не голос — шёпот, бред. Лицо мокрое, волосы прилипли к щекам. Под носом кровь — то ли с губы, то ли от треснувших сосудов. На лбу — ссадина. Всё вперемешку: сопли, слёзы, водка, злость.
— Знаешь, я ведь не верю... Не могу. Что ты вот так — и всё. Нету. Сдох. Конец. Я тебя знаю. Ты бы не ушёл. Не молча. Не вот так...
Она встала. Пошатнулась, упёрлась рукой в арматуру.
— Если ты где-то... где-то слышишь — я тебе клянусь, я найду. Мне плевать, сколько нужно дней, сколько тонн мусора перерыть. Я тебя вытащу. Живым или мёртвым — но не брошу.
Тишина. Только ветер ударил в бок, подняв пыль с гнилого асфальта.
Влада села обратно. Уперлась лбом в колени, обхватила себя руками. Долго так сидела. Не шевелясь. Как тень.
Не заметила как солнце начало бить в глаза, резкое, будто насмехалось. Лицо Влады было серым — не от пыли, не от боли — от всего. Пустой взгляд, глаза припухшие, под ними — синие разводы. Водку она уже не пила. Горло будто закрыло на замок, ничего не лезло, кроме злости.
Она встала, глядя на завал. Камни, арматура, бетон — как груда мёртвых тел. Её трясло от бессилия. От безнадёги. Но сидеть — хуже. Стоять — ад. А вот копать... хоть что-то.
Она пошла к краю. Там, где обрыв был не такой острый. Нагнулась. Камень за камнем — руками. Без перчаток, без инструмента. Пальцы сразу пошли в кровь. Пыль въедалась под ногти, в раны, в кожу. Арматура порезала запястье, но она только цыкнула и продолжила.
— Не смей там лежать, слышишь? — прорычала она. — Ты же обещал... Ты, сука, обещал мне. Я не дам тебе просто исчезнуть, понял?!
Слёзы текли. Но уже не как раньше — это была злость в воде. Без истерики, без визга. Просто текли, как пот. Как будто организм сам не знал, что делает.
Она вытащила ещё один бетонный обломок. Потом ещё. Под одним — старая тряпка, обугленная. Не Зимина. Но пахла гарью и страхом. Она отшвырнула её в сторону.
— Ты ж знал, куда лезешь, да? — бурчала сквозь зубы, будто он слышал. — Знал, что говно рядом. Почему меня не послушал?.. Почему, блять?
Камни стали тяжелее. Руки подкашивались. Она упала на колени, обхватила грудь. Боль стрельнула под рёбра. Плевать.
Она вытерла лоб рукавом, снова поднялась. Арматура зацепила куртку — порвала. Даже не заметила. Пыль уже была в носу, во рту, на веках.
Она рыла, как зверь. Не потому что верила, что найдёт. А потому что не могла не копать. Каждый камень — как протест. Против смерти. Против молчания. Против их долбаной правды.
— Если хоть кость найду — я тебя вытяну, слышишь? Сломаюсь, сдохну, но вытяну... Не уйдёшь вот так, как тень.
В какой-то момент она замерла. Дыхание сбилось. Снизу — пустота. Как будто обвалилась щель. Внутри темно, тихо. Она подползла ближе, всмотрелась. Пусто. Только бетон.
— Ты там?.. — прошептала. — Ну хоть что-нибудь... дай знак. Камень шевельни. Дыши. Пошевелись. Чиркни ногтём, я услышу...
Тишина.
Она плюхнулась на спину прямо в пыль. Слёзы текли в уши. Лицо было как после бури.
Но пальцы всё ещё сжимались. Она жива. А значит — будет рыть.
Вдруг визг мотора, старая шестерка вылетела из-за поворота, подскакивала на выбоинах, визжа тормозами у самого завала. Он даже не заглушил мотор — просто распахнул дверь и рванул к ней. Турбо.
— Малая... — голос хрипел, запыхался, будто всю трассу до сюда орал. — Я обыскал всё, все районы, каждый ебучий закоулок... И так, и знал, что найду тебя тут.
Она даже не дернулась. Лежала на спине в пыли, с лицом, забитым камнями и слезами. Руки в крови, под ногтями — чёрная земля.
— Мы всё перерыли тут, слышишь? Каждую плиту. Каждый сука обломок. Ты думаешь, нам похер, да? Думаешь, мы просто плюнули и пошли чай пить? — он уже стоял над ней, дыхание рваное, злость и страх в одном флаконе.
Она молчала. Только сжала кулак. На пальце — кровь с гравием.
— Ты на себя посмотри, малая... — он опустился на корточки, взял её руку. — Вся в кровище. Руки побила, ноги, у тебя пальцы в мясо... Бля, ну что ты творишь, а?
Она хотела выдернуть руку, но он не дал. Зажал крепко, по-своему. По-братски. Не как мужчина к женщине — как человек к своему, кого уносит шторм.
— Хочешь искать — будем. Хочешь разнести этот завал по камешку — хер с ним, сделаем. Но вместе. Ты одна не вытянешь, малая. Ты не железо. А если даже железо — оно тоже рвётся.
Он потянул её к себе. Она не сразу, но поддалась. И вдруг ткнулась лбом ему в грудь — как будто всё это время ждала, чтоб кто-то просто... держал.
Он обнял. Крепко. Молча.
— Поехали на базу. Отмоем тебя, перевяжем. Потом вместе решим, что делать. Просто, сука, не ломайся одна...
Она чуть кивнула. Не глядя. Губы тряслись, но больше слёз не было. Только хриплое:
— Если он там... я его достану. Иначе зачем я вообще осталась?..
Он ничего не ответил. Просто взял её под руку, как сестру, и повёл к машине....