Глава 49: Трещина
Ночь давила, как бетонная плита.
Турбо гнал по пустой трассе — одна фара горела тускло, вторая мигала, как будто моргала ему: «Ты чего, брат? Где он?». Машина прыгала по ямам, двигалась рывками, но он не замечал. Лицо — осунувшееся, губы потрескались от сухости, на скулах — пыль вперемешку с кровью. Он даже не знал, чья.
Руль был горячим, как лихорадка. Стискивал его так, что побелели костяшки. Не отпускал. Будто если выпустит — всё, развалится.
«Зима... Брат... сука, ты мне как дыхание был. Не просто свой — как кость в плече. Ты ж всегда рядом, даже когда не рядом. А теперь — пусто. Пусто, как после выстрела. Ты мне сказал — не бросай её. Понял, понял, слышу. Только... кто меня теперь держать будет, а?»
Слёзы не текли — в нём их не осталось. Всё вышло в том цеху— с дымом, с криком, с выстрелом. Только боль осталась. И тишина в голове.
В голове крутилась одна фраза, как заклинившая пластинка:
«Не бросай её».
Он глотнул — горло было как наждак. Хотел курить, но не мог. Даже руки не слушались. Лишь давил на газ, не разбирая скорости. Мелькали фонари, как вспышки памяти: как Влада смеялась на лестнице, как Зима прикуривал с одним глазом в зеркало, как они дрались с южными в подворотне, как трое сидели у разбитой остановки и делили бутылку водки, как будто мир — их. Всё, всё... в прошлом. Сгорело за одну ночь.
«Если скажу ей — умрёт. Не сразу, но внутри. Она же только начала дышать... Только голос её снова стал не пустым. Как я ей скажу, что его нет? Что больше не придёт, не прикурит, не посмеётся, не выругается?.. Как?»
Машина вильнула на повороте, он выровнял, не моргнув.
Перед больницей — тишина. Сигареты валяются под фонарём, будто кого-то ждали. Свои на месте. Один сидит на скамейке, второй курит у окна — в тени, чтобы не палиться. Увидели Турбо — вскочили.
— Ну чё? — один спросил.
Турбо не ответил. Только глянул. И по взгляду всё стало ясно.
— Бля... — тот, что курил, выдохнул, швырнул бычок в траву.
— Гоните домой, — сказал Турбо, глухо. — Сменитесь.
— Ты чё... — второй дернулся.
— Сказал — СМЕНИТЕСЬ! — сорвался он, резко, по уличному. — Всё, блять, смена. Я за него тут теперь.
Они не спорили. Только переглянулись, сглотнули. Один хлопнул по плечу — аккуратно, без слов. Второй кивнул. Молча ушли в темноту.
Турбо остался. Постоял у крыльца, вглядываясь в окна. Не знал, в каком она. Хотел увидеть силуэт. Хотел... не заходить.
«Если зайду — всё. Не отыграешь. Не убежать. Надо будет смотреть в глаза. И она же спросит: "Он где?"»
Он сел на лавку. Под ним заскрипели доски. Закурил — руки дрожали, но зажигалка щёлкнула с первого раза. Сделал глубокую затяжку — табак резанул по лёгким, как по ране соль.
«Ты говорил: "Если что — не бросай её". А сам — бросил нас. Взял и ушёл, как будто так и надо. Как будто я вывезу. Я, блять, что — крепче тебя? Ни хера. У меня внутри всё рвётся. Только держу, потому что надо. Потому что по-другому нельзя...»
Он стёр ладонью глаза. Не от слёз. От сажи, от дыма, от пыли.
Сигарета догорела. Он встал. Потянулся к двери. Потом остановился.
«Я не скажу ей. Не сейчас. Пусть живёт с надеждой. Пусть спит спокойно. Я буду рядом. Я буду, брат. Обещаю».
Асфальт под ногами потрескался. Как он сам.
Турбо стоял у больничного крыльца, опёршись плечом о стену. Куртка была порвана на локте, джинсы в пыли и грязи, левая кросса липла к ступне — кровь. Чужая.
Пальцы дрожали. Не от холода. От того, что внутри некуда деть. Дыхание — рваное. Сигарета во рту прогорела, так и не докуренная. Вторую закурить — не мог. Руки не слушались.
Он посмотрел на здание.
Больница, сука. Окна жёлтые, как зубы старика. Там, где-то наверху — она. Спит, наверное. Или ждёт. Или чувствует, что всё... треснуло.
Он шагнул к двери. Три ступени. Всего три.
Поднялся на первую.
— Турбо... — шепнул себе. — Только не смотри в глаза. Не врёшь — не зайдёшь. А врёшь — предал.
Встал. Замер. Рука зависла у дверной ручки. Всё внутри затянуло ржавой проволокой. Он уже представлял — как войдёт, как она поднимет глаза, как пошепчет: «Где он?..» И дальше — либо ложь, либо её смерть на месте.
Он отдёрнул руку.
— Прости, малая... Пока не могу.
Повернулся. Пошёл прочь.
Спина сгорбилась, будто тяжёлый рюкзак повис. Только вместо рюкзака — память. Голоса. Металл. Стрела боли под рёбрами. И чёткое: «Если вдруг — не бросай её».
Турбо хлопнул дверью так, что штукатурка над косяком осыпалась.
Все, кто был внутри, подняли головы. Даже Адидас в углу прекратил точить нож и медленно выпрямился.
— Ты чё? — Пальто уже на ногах, лицо в напряжении. — Где Зима?
Турбо не ответил. Прошёл в центр комнаты, бросил себя на стул, сцепил пальцы. Они дрожали, как провода под током. Он был весь в пыли, кровь на локте, одежда порвана, глаза... глаза как после взрыва.
— Турбо, не молчи, бля. Чё произошло? — вскинулся Марат.
— Там пиздец... — выдохнул Турбо. — Там завал. Его накрыло. Я рядом был — он крикнул: «вали!» Потом всё рухнуло. Просто сожрало.
Тишина. Но не гробовая — гулкая. Звуки телека стали казаться оскорблением.
— Под завалом? — Пальто выдохнул. — Ты чё несёшь, нахуй?!
— Он знал, — глухо сказал Турбо. — Он знал, что не выберется.
Марат сжал кулаки, как будто хотел пробить стену. Голос стал хриплым:
— И ты, блять, ушёл? Ты его там оставил?
Турбо вскочил, толкнул табуретку ногой — та отлетела в угол:
— Ты мне сейчас не ори! Я там в бетон вгрызался, руками, как пёс! Там нихуя не осталось — ни прохода, ни хода, даже стен больше нет! ТАМ — НИ-ХУ-Я!
— Зима мёртв? — Адидас всё ещё стоял спокойно. Смотрел прямо. Ни дрожи в голосе, только сухая проверка.
— Я не знаю... — выдох Турбо. — Но если и живой — то у него каждая секунда на вес золота.
— Значит, едем, — чётко сказал Адидас. — Сейчас.
— Прям щас? — Пальто обернулся. — Менты, промка, завал...
— Да хоть черти с балалайками! — Марат уже на ногах, куртку тянет с вешалки. — Это Зима, ты чё? Мы тут щас сидеть будем, чай ебать пить?
— Где ? — кинул Пальто. — Показывай. Сейчас машину дёргаю.
— Второй блок за мясной базой, — сказал Турбо. — Заброшка, вход сбоку, перекрытия старые, может быть ещё один заход с торца.
Адидас уже заряжал обрез.
— Берите ломы, лопаты, всё, что есть. Без шума. Работаем как в могиле — быстро и точно. Найдём хотя бы руку — и то домой вернём. Он наш брат.
— Ещё кто-то был? — кинул Марат на ходу, уже суя ствол за пазуху.
— Был, — сказал Турбо. — Один точно. Может, и не один. Они нас ждали. Там не случайность. Там ловушка была.
— Значит, если кто выживет — получит в глотку, — буркнул Пальто. — Мы не за гробом едем.
— Малая знает? — спросил Адидас, уже у двери.
— Не смог, — опустил взгляд Турбо. — Не смог сказать. Не смог войти... Если бы она спросила: «Где он?» — я бы сдох прямо там.
— Тогда и не скажем, пока не найдём, — бросил Марат. — У нас, кроме улицы, нихуя нет. А у неё — только он.
Дверь хлопнула. Машина завелась с хрипом. На улице — ночь, как смола. Ни фонарей, ни голосов. Только пыль и рёв мотора. Они ехали, не молча — но стиснуто. Как на дело. Как на войну.
Заброшенная промзона лежала глухо. Ветра не было. Ни птиц, ни собак. Только вонь старой ржавчины и гари. Асфальт под ногами — будто кладбищенская плита. Молча подъехали. Без фраз. Как будто каждый уже знал — хорошего не будет.
— Здесь, — глухо сказал Турбо, выходя из машины. — Тут он был. Вот эта стена... рухнула. Я слышал выстрел. Побежал, орал. Потом мне по голове прилетело. А потом — всё.
Адидас первым подошёл к бетонной куче. Фонарь выхватил пятно крови на кромке арматуры. Ничего больше не двигалось. Всё было словно замуровано.
— Марат, лезь с той стороны, глянь, — скомандовал Пальто.
Тот пробрался по щели, посветил. И сразу отпрянул.
— Там... кровь. Много. Но тела — нет.
Турбо стоял, уставившись в пол.
— Он не мог... просто так исчезнуть. Я слышал выстрел, я слышал как он орал. Потом — всё рухнуло. Я думал... ну блять... я надеялся...
— Погоди, — Адидас опустился на колено у плит. Рукой нащупал что-то под слоем пыли. Вытащил — ткань. Часть куртки. Разорвана. Пропитана кровью.
Он поднял на пацанов глаза. Все замерли.
— Это его?
Турбо только кивнул. Челюсть свело. Он отвернулся, чтоб не выругаться вслух. Лицо застывшее.
— Ствола нет. Тела нет. Но кровь... — Марат встал. — Он не ушёл сам. Его либо вытащили, либо он... остался под завалом.
— А если ушёл раненый? — Пальто подался вперёд. — Он бы к нам вернулся. Не стал бы валяться где-то, если был жив.
— Я звал его! — вдруг рванул голосом Турбо. — Я стоял здесь, сука! Орал, как животное! Я... — он замолчал, опустив голову.
Тишина давила. Как будто ангар дышал этой болью. Кровь под ногами уже не была просто пятном — это было прощание.
— Может, его забрали, — глухо сказал Марат. — Те, кто был внутри. Добили, увезли.
— А может, он сам... — Пальто не договорил.
Адидас встал, стряхнул пыль с рук.
— Пацаны. Он бы вылез, если бы мог. Это Зима, блять. Он в аду выживал. Если не вернулся — значит, не может. Или...
— Или не с нами больше, — договорил Марат.
Турбо подошёл к развалу, сел прямо на бетон. Куртку Зимы он держал на коленях. Как будто что-то святое.
— Он сказал мне, если что — не бросай Владу, — пробормотал он. — Понял, братан. Услышал. Но я тебя не отпущу вот так. Без тела. Без прощания.
— Мы ещё пороемся тут, — Адидас смотрел на плиту, как на могилу.
Серое небо, будто тряпка над головой. Никакой надежды. Турбо стоял у цехов, пока остальные прочёсывали окрестности.
Марат вернулся первый, качнул головой:
— Заброшка на пять улиц вперёд — пусто. Никаких свидетелей. Никто не видел, никто не слышал.
— Я и в ливнёвки заглядывал, — выдохнул Пальто. — Ни крови, ни тела, ни чёрта. Просто исчез, как будто сквозь землю провалился.
Адидас посмотрел на бетонную кучу у ангара:
— Если бы он там был— нашли бы уже. Значит, его вытащили. Вопрос — кто. И куда.
— Или сам ушёл, — глухо буркнул Марат, но тут же замолчал — посмотрел на Турбо. Тот стоял с видом, будто его ломали изнутри. Челюсть ходила ходуном. Куртку Зимы он всё ещё держал в руке, сжимая так, что пальцы побелели.
— Ладно. Погнали на базу, — сказал наконец Адидас. — Надо решать, что дальше.
В машине пахло потом, кровью и выгоревшим металлом. Молчали все. Турбо смотрел в окно, не моргая. В голове снова и снова крутилось: «Я должен был войти. Должен был пойти за ним...»
Когда зашли на базу, воздух внутри был тяжелее, чем на улице. Кощей сидел в углу за столом, точил нож. На старом деревянном ящике рядом — бутылка водки и стакан, наполовину пустой. Свет от лампочки бил косо, освещая только руки. Он даже не поднял голову.
— И чего это вы как с похорон, — буркнул, не отрываясь от дела.
Адидас открыл рот, но не успел.
Кощей рванулся с места, в два шага подошёл к Турбо и, не говоря ни слова, врезал ему по затылку ребром ладони — жёстко, с хрустом.
— Ты что, совсем с ума выжил?! — рявкнул. — Вы чё, вдвоём туда поехали?! Думал, герой? Или думал, вас двоих на мясо хватит?!
Турбо пошатнулся, но не упал. Просто поднял глаза. Пустые, вбитые.
—Мы только глянуть хотели. Я прикрывал. Он зашёл. И всё...
— Что всё?! — рыкнул Кощей, схватив его за воротник. — Где он?!
— Пропал, — глухо. — Я слышал выстрел. Там все нахрен завалило. Потом — голос. Стрельнули и в меня. Потом по голове приложили. Когда очухался — его не было. Сейчас облазили все..Нет тела. Только кровь. Куртку нашли.
Он вытянул её вперёд. Та самая куртка, пропитанная, уже подсохшая. Кощей выхватил её, уставился на пятно на плече, где ткань будто разодрана когтями.
— Ты видел, кто там был?
— Нет. Словно засада. Или план был. Чёткий.
Кощей мотнул головой, выдохнул.
— Блять..утырки вы. — Он не глядя наливает себе водки, но не пьёт.
Турбо кивнул. Медленно.
— Че ты тут стоишь,киваешь, как призрак? — Кощей шагнул назад. — У тебя задача теперь одна. Вали на больничку и делай что хочешь, чтобы она не подняла кипишь сейчас. Малая не должна знать. Не сейчас. Понял?
— Понял, — стиснул зубы Турбо.
— И если он жив — найдём. Если мёртв — отплатим. Но не щас. Щас — дышим. В себя приходим.
— А мы чё, просто сидеть будем? — Марат не выдержал. — Это ж Зима, блядь. Мы же...
— Не сидеть! — рявкнул Кощей. — Мы искать будем. Но не как куры без башки. А головой. Он бы так же сделал. Он вам что, псих? Он знал, куда лез. Значит, если шанс остаться был — он им воспользовался. А нет — тогда мы найдем этих тварей. Всех.
— Бля... — Турбо сел на табурет. Лицо в руках. Дышит, как загнанный зверь. — Я не могу это вытерпеть. Я отвечал за него.
Кощей подошёл, положил руку на плечо — впервые мягко, но крепко:
— Он сам за тебя отвечал. Ты был рядом. Ты сделал всё, что мог. А теперь — собирай всё, что знаешь.
Вдруг разговор прервал телефон,он взвизгнул так резко, будто кто-то нож по стеклу провёл. Стационарный. Тот самый, что у стены, рядом с пустой полкой. Давно не звонил. И не должен был. Значит — она.
Никто не шелохнулся. Даже Марат — только сжал челюсть, как будто звук ударил по зубам. Пальто на секунду закрыл глаза, как от боли. Турбо — вообще не дышал.
Кощей уставился в стол. Словно заранее знал.
Адидас пошёл к аппарату. Спокойно. Медленно. Как будто не звенит, а капает.
Раз. Два. Три. Четыре.
Снял трубку.
— Да, — глухо.
Там — голос. Тонкий, но держащий себя. Без крика.
— Адидас?.. Привет. Это Влада.
— Ага.
Пауза.
— Зима... он говорил, что приедет утром. Уже... уже не утро. Он где? У вас всё нормально?
Адидас молчал три секунды. И за это время ему пришлось сжечь в себе всё: и злость, и страх, и даже надежду. Он смотрел в стену, будто туда — в ответ.
Потом сказал:
— Был замес. Жёсткий. Промка. Нас ментура дёрнула, потом пришлось валить. Мы тут завал разгребаем. Он с нами был, но отвалился — на другую точку. Связи пока нет, сама понимаешь.
Сказал спокойно. Без сбивки. Без паузы. Как будто читал с экрана. Но в голосе — ни капли лжи. Только усталость. Настоящая.
— Ты уверен?.. Он в порядке? Он точно...
— Если бы что — я бы уже был у тебя. Зима — не тот, кто пропадает. Просто завал сейчас, малая. Он приедет. Ты ж знаешь его.
В трубке — тишина. Но дышит. И дышит тяжело. Значит — поверила. Пока.
— Хорошо... скажи ему, чтоб не молчал так. Ладно? Я просто... жду.
— Он это знает. Жди. Всё будет.
Клац. Он положил трубку аккуратно. Как будто это — кость брата. Постоял. Повернулся.
— Успокоил. Пока держится.
Турбо откинул голову на стену и выдохнул через зубы.
Кощей молча выпил. Медленно. Без тоста.
Прошло двое суток. Холодные, как морг. Поиски — ноль. Следов — ноль.
Шум навели — такой, что даже менты с района начали прятать рожи. Но тела — нет.
И сам он — не вышел.
На базе — гробовая атмосфера. Все ходили, как в зомби-режиме. Пили молча. Тренировались молча. Даже Кощей не орал — будто горло прижгло. Только одна мысль — он не вернулся.
И вот, настало это утро. Серое. Противное. С неба моросит как будто не дождь, а плевки.
Адидас встал первым. Турбо сидел на подоконнике, сигарета догорала, пальцы грязные, ногти сбитые. Он не спал почти всё это время. У него внутри что-то уже треснуло — но он держался. Потому что должен. Потому что пообещал.
К нему подошёл Адидас. Ничего не сказал — только кивнул. Тот встал. Без слов.
Они не говорили, зачем. Просто собрались и вышли.
Сели в машину — старая шестерка, которая всё ещё держалась, как и они.
Турбо за рулём, Адидас рядом, молчит. Руки на коленях, как будто идёт на похороны.
Так и было.
Дорога прошла как в тумане.
У больницы — всё то же. Серые стены. Пыль на крыльце. И те же брошенные бычки под фонарём.
Они зашли в здание. Прошли по коридору. Никто не спрашивал — кто, куда, зачем. Вид у них был такой, что и санитар бы отошёл.
Третий этаж. Палата в конце. Дверь чуть приоткрыта.
Влада — на койке, у окна. Плед сброшен, волосы не расчёсаны. Лицо бледное, глаза — живые. Слишком живые.
Она повернула голову, увидела Турбо.
И улыбнулась.
— Ну вы и уроды. Вы что, решили меня забыть, а? Где он?
Молчание.
Турбо вошёл. За ним — Адидас.
Она поднялась, села ровно.
— Турбо?..
Голос дрогнул.
Он стоял, не зная, с чего начать. В груди всё крутило — как будто желудок завязали узлом.
Адидас подошёл ближе, к стене, опёрся плечом. Выдохнул.
— Малая...
— Где он? — перебила она. — Где, Зима?
Турбо сел на край койки. Положил руку рядом.
Не на неё — рядом.
Тихо сказал:
— Его нет.
— Что?
Турбо смотрел в пол.
— Его больше нет, Влада. Мы поехали на разведку, а там засада, завал, стрельба. Мы не нашли тело. Мы обыскали все. Перетрясли всех. Нашли кровь. Куртку. Место это, цеха старые...там где он был. Там всё завалило, малая. Он...он, похоже, не выбрался.
Тишина. Как будто воздух застыл.
Влада не моргала. Просто уставилась в Турбо, как в экран, где не загрузилось видео.
Потом:
— Не поняла.
Голос — слабо. Почти шёпотом.
— Турбо. Блять. Это прикол?
Губы дрожали.
— Скажи, что это розыгрыш. Что это вы решили меня на понт взять. Ну скажи, Турбо. Он же сейчас войдёт, да?
— Влада...
— СКАЖИ, БЛЯДЬ!!! — выдохнула она в крик. — ЧТО ЭТО ШУТКА!
Подхватилась. Слёзы — не катились, они брызнули, как кровь из пробитой артерии.
Она тряслась. Всё лицо — в спазме.
— Вы сговорились?! Это розыгрыш?! Да?!!!
Она вскочила, дёрнула руку — из вены вырвалась капельница, кровь брызнула, но ей было похрен.
— Где он, Турбо?! Я ТЕБЯ ПРОСИЛА!
Она подошла и врезала ему кулаком в живот. Он согнулся, не сопротивляясь.
— Я тебя просила! Просила, чтобы ты ему сказал — не лезь!
Второй удар — по плечу, слабый. Потом — она просто разрыдалась. Не тихо. Не женственно. А животным, рваным, диким криком. Так кричит та, у кого вырвали сердце вместе с рёбрами.
Адидас отвернулся. Пошёл к двери. Не потому, что трус. А потому, что в такие моменты — не спасают. Просто уходят, чтоб дать выорать всё.
Турбо остался. Он встал. Обнял её. Силой. Она вырывалась, колотила его по груди, царапалась.
— УЙДИ! УЙДИ, ТУРБО!
И тогда она срывается.
На пол. На колени. Прямо с криком. Прямо в истерику.
Так, как рыдают не от потери — а от безысходности.
Турбо опускается рядом.
Ничего не говорит.
Просто держит.
Молча.
Спустя несколько минут, Влада больше не кричит.
Она просто сидит на полу, облокотившись на койку, вцепившись пальцами в матрас.
Капает кровь с руки, но ей всё равно.
Турбо рядом, молча.
Адидас уже внутри снова — встал у стены, как охрана, но только не та, что защищает — та, что ждёт удара.
Она медленно поднимает голову.
Лицо — разбитое, заплаканное, но уже камень.
— Уходите.
Голос глухой.
— Малая...
— Я сказала — ВОН.
— Мы просто...
— ВОН! ОБА!
Она срывается.
Резко. Зло. Без остатка.
— Вы должны были сказать мне СРАЗУ. Как только он не вышел. Как только пропал. Как только появилась эта сраная кровь! Вы всё знали! А я тут сидела, ждала, как дура! Как последняя тварь, которая ещё верит в обещания!
Она подошла к ним и начала толкать.
Сил немного, но ярость бешеная.
— Свалите отсюда. Я не хочу вас видеть. Никогда.
— Влада...
— Ты! — смотрит на Турбо. — Ты обещал! Ты знал, что он для меня всё. Зачем?! ЗАЧЕМ, СУКА, ЗАЧЕМ?!
Ты его не спас и меня не пожалел. Так свали теперь. Уходи! УХОДИ!!!
Турбо молча отступает. Адидас хватает его за плечо, выводит.
Дверь захлопывается....