Холодный огонь в венах | Зима

Он всё ещё держал её за руку. Не как обычно — когда цепляется крепко, будто потерять боится. А наоборот — осторожно, как будто она фарфоровая, и малейшее давление может треснуть её изнутри. На этот раз в нём не было ни ярости, ни злости, ни нервного бешенства, что жгло его последние дни. Только тяжёлое, осознанное облегчение. Она рядом. Она живая. Всё остальное — потом.

Он провёл пальцами по её ладони. Мягко, медленно. Запоминая каждый изгиб, каждый изгиб её тонких пальцев. Она чуть дрогнула, но не убрала руку. Наоборот, переплела пальцы с его. Глаза у неё были блестящие, не от слёз — от усталости, от слабости, от всего пережитого.

— Ты выглядишь хреново, — прошептала она, улыбнувшись краешком губ.

— Спасибо, родная, — ответил он с тем же тоном, тёплым и хриплым. — А ты — как будто с другого мира.

Он провёл рукой по её щеке. Медленно, с нежностью, будто впервые к ней прикасается. Щека была тёплая, и он почти не чувствовал её веса в своей ладони. Она смотрела на него, не отрываясь, а потом медленно, будто боялась, что он исчезнет, подтянулась к нему ближе.

Он не торопился. Прикоснулся лбом к её лбу. Тепло их тел переплелось в этом почти невесомом касании. Она закрыла глаза, вдохнула глубоко. Его запах — табак, улица, металл и чуть-чуть чего-то собственного, её, родного — пробрался в неё так же, как раньше. Это был её дом.

— Не уходи, — прошептала она, чуть дрогнув. — Сейчас... никуда. Никогда.

— Я здесь, — ответил он, не двигаясь, не отпуская. — Ты слышишь? Здесь. Только ты — и ничего больше.

Она подалась вперёд, обняла его медленно, но крепко. Тело ещё было слабым, но душа требовала этого прикосновения, этой опоры. Он накрыл её спину своей рукой, придерживая, будто бы мог защитить даже от воздуха.

Они молчали. Просто сидели вот так. Его подбородок упирался в её висок, дыхание выравнивалось под её дыхание. Медленно, но уверенно. Как будто не было всей этой боли, не было крови, врагов, улиц. Только это — две души, собравшиеся обратно.

Она отстранилась чуть-чуть, посмотрела в его глаза. Долго, внимательно. Там всё было — страх, вина, злость на себя, но и любовь такая, что от неё внутри щемило.

— Если бы я умерла... — начала она.

— Тсс, — он приложил палец к её губам. — Не смей. Даже не думай. Ты здесь. Всё остальное — не считается.

Она кивнула. И медленно потянулась к нему, коснувшись губами его губ. Осторожно. Как в первый раз. Без спешки, без дикого желания — просто потому что не поцеловать было бы предательством по отношению ко всему, что они пережили.

Он ответил ей, крепче обняв. Слов не было. Но всё, что нужно было сказать — передалось в этом поцелуе. Молча. Надёжно. Как только они умели.

Она замерла в его объятиях, будто старалась вжаться в него ещё глубже, спрятаться от всего мира, от всего говна, что навалилось, от боли, от себя самой. Он чувствовал, как бьётся её сердце — слабо, сбивчиво, но живое. И этого было достаточно, чтоб дыхание его стало ровнее.

Он осторожно провёл рукой по её волосам — будто гладил любимую пластинку, которую давно боялся разбить. Медленно перебирал пряди, чувствуя, как она тихо выдыхает, расслабляется. На миг она закрыла глаза и уткнулась носом в его шею.

— Я думала, ты не придёшь, — тихо сказала она. — Подумала, что ты всё-таки уйдёшь туда, на свою войну. Без меня.

— Я пришёл, — просто сказал он. — Потому что ты моё всё, слышишь?

Она снова посмотрела ему в глаза. Губы её дрогнули, словно что-то внутри не выдерживало больше. Слеза скатилась по щеке, тонкая, тёплая, как шрам. Но он не стал её вытирать — пусть капает. Это было настоящее. Это было о ней.

— Ты даже не представляешь... — Голос её был как шорох: слабый, но с каким-то странным звоном.

Он сжал её руку чуть крепче. Она усмехнулась сквозь слёзы — быстро, криво, как умеют только те, кому и радость, и боль стали одинаково родными.

— Какой ты идиот, Зим.

— Я твой идиот.

Она чуть наклонилась, уткнулась лбом в его грудь, обняв снова, уже крепче, с какой-то тревожной жадностью, будто снова боялась, что это всё сон.

— Держи меня, пожалуйста. Просто... держи. Мне ничего больше не надо сейчас.

Он не отвечал. Только крепче обвил руками. Прижал к себе. Слов было не нужно. Было только это дыхание, в унисон. И сердца, бьющиеся рядом.

Дверь в палату отворилась с мягким, но напряжённым скрипом. На пороге появился врач — тот же, в измятом халате, с уставшими глазами, в которых за годы работы уже поселилась вечная строгость.

— Простите, но вам нужно отдыхать, — тихо, но твёрдо сказал он, глядя на Зиму. — Покой сейчас важнее всего. А у нас тут не отель. Часы посещения давно закончились.

Зима обернулся, молча, без агрессии. Только чуть приподнял подбородок, словно не собирался вступать в споры, но и уходить просто так — тоже.

— Пожалуйста, — подала голос она. — Ну можно он останется? Он тихо. Я с ним... я только с ним сплю спокойно.

Голос её дрогнул, будто сама удивилась, как тонко прозвучала эта просьба. Почти по-детски. Как крик человека, который не хочет снова остаться в одиночестве перед тьмой.

Врач вздохнул, но лицо его оставалось непоколебимым:

— Послушайте, я всё понимаю. Но вы только-только начали восстанавливаться. Ему — уходить. А вам — отдыхать. Без разговоров. Завтра — с утра, как часы. А пока — режим. Не провоцируйте себе осложнений. Вы меня поняли?

Она отвела взгляд. Губы чуть задрожали, как будто её выдёргивали обратно в холод, в тот самый, из которого она только-только выбралась.

Зима подошёл ближе, опустился, чтобы быть на уровне её лица. Провёл пальцами по щеке, заглянул в глаза — глубоко, прямо, уверенно.

— Я приду завтра. Как договорились. С утра. Но ты отдыхай. По-настоящему. Не выдумывай себе херни в голове, слышишь?

Она кивнула, но не сразу. И не с уверенностью, а будто заставляя себя поверить, что действительно всё нормально.

— За дверью свой, — добавил он. — Никого не пустит. Даже если я сдохну — сюда никто не зайдёт. Отдохни, малая. Мне нужно, чтобы ты была сильной. Для себя.

Она сжала его пальцы — крепко, отчаянно.

— Только... не делай глупостей. Не лезь туда, куда не надо. Я всё равно чувствую, даже если не рядом.

Он усмехнулся — чуть, горько. Взгляд стал жёстче, хоть и не отстранился.

— Я уже влез. Теперь только выбраться. И если кто-то подойдёт ко мне с ножом — первым отгрызу ему лицо, чтобы к тебе не полез.

Она смотрела на него, не дыша. Понимала, что остановить не сможет. Но всё равно просила. Молчаливо. Глазами.

Он выпрямился, задержался ещё на секунду, как будто не хотел уходить. Врач смотрел строго, но уже без напряжения — видел, что тот сейчас уйдёт.

Зима шагнул к двери. Остановился. Обернулся. И только шепнул:

— Спи, любимая. И не бойся. 

И вышел, оставив после себя тишину и ту самую тяжесть, от которой не скрыться даже под капельницей.

Влада лежала с закрытыми глазами, будто уже спала, но мозг всё ещё держался за край бодрствования. Тело — ватное, тяжёлое, как будто кровь поменяли на бетон. Глубоко внутри — холодный страх, замешанный с усталостью. Всё пульсировало одним словом: "достаточно".

Она вспоминала его лицо. Как держал за пальцы. Как смотрел — будто через боль, сквозь неё, насквозь. В его глазах — всё то, что она знала. И всё то, что боялась узнать. Он бы сейчас шагнул в пекло, если бы знал, что это спасёт. Но ей больше не надо было пекла. Ни капли. Она не могла даже в мыслях допустить, что снова будет тащить его откуда-то с обрыва, где кровь, улицы и звон металла. Она хотела просто дышать. Просто жить.

"Зима, остановись... хватит. Я не хочу больше засыпать с мыслью, проснусь ли вообще. Я не хочу тебя в крови. Не хочу, чтобы тебя рвали, пока я валяюсь с капельницей. Не хочу, чтобы ты был зверем только потому, что меня не уберёг..."

Слёзы снова подступили, хоть она и упрямо их не пускала. Но тело сдалось раньше. Глаза закрылись окончательно. Где-то далеко — капельница капала в такт её дыханию. Мысли рассыпались. Тьма обняла её, наконец-то без боли.

Тем временем, Зима шагал по ночной улице. Воздух был густой, липкий, как будто сам город знал — сегодня всё шаткое. Мимо проехала машина, фары выхватили из темноты знакомое лицо.

— Э, Зима! — Марат вынырнул из темноты, остановился, втянул в лёгкие дым, передал сигарету, — слышал?

— Чё там?

— Пацаны наши наводку принесли. Кажется, нашли кто полез на Малую. Одиночка, не с района. Вообще ниоткуда. Ни документов, ни корней. Не местный, не чужой — как будто воздухом стал и исчез.

Зима нахмурился, шаг не сбавлял.

— Призрак, типа?

— Не совсем. Но не дурак, это точно. Не оставил ни одной зацепки. Только движение. Слишком чисто для уличного психа. Есть мнение, что это может быть не тебе лично, а ей. Какие-то старые хвосты, возможно даже по Слэмовской линии, шаришь?

— Слэмы сдохли, — буркнул Зима. — И пахнут давно.

— Может, и пахнут, но если кто-то остался — мог затаиться. Или просто свои счёты. Мы с пацанами сейчас всё поднимаем, всех кто пересекался с ней, вообще всех. Но пока — чисто. Только одно ясно — если он придёт снова, то не один, и не с пустыми руками.

— Понял. — Зима выдохнул. — Башку верчу.

— Вот и верти на 360, брат. Это уже не уличная гопота. Он в этот раз мимо прошёл, но в следующий может мимо не пойти. 

Зима остановился, посмотрел в сторону больницы, которую еле видно было за домами.

— Если это правда — он не доиграет. Клянусь.

Они с Маратом шли разговаривая о ситуации в целом, Зима рассказал про их разговор с Владой. Улицы были пустыми, как будто город сам затаился. Асфальт — тёплый, липкий, воняет бензином и пылью. Свет от фонарей вырезал из темноты их тени — вытянутые, чужие. Марат шагал рядом, Зима — с каменным лицом чуть покуривая, в глазах ни одного мигания.

— Всё равно, брат, как-то хреново это всё. — Сказал Марат. — Слишком не по нашему. Слишком по-умному. Обычно, если кто-то наезжает — орёт, шумит, размахивает. А тут — тишина, удар и в тень. Как будто у него план.

Зима не ответил. Просто фыркнул, докурил сигу до фильтра и швырнул окурок в лужу.

— Бля, как на иголках весь день. Хочется кого-то в бетон вжать, лишь бы не чувствовать себя беспомощным. — Он вскинулся и ускорил шаг, будто хотел сбежать от собственного раздражения.

База встретила их запахом табака, старой краски и перегретого воздуха. Металлическая дверь со скрипом отъехала в сторону. Внутри — полумрак, пара голосов, тень от телека и легкое гудение чайника. 

Турбо бухтел о чём-то, Пальто перекладывал какие-то бумаги, Адидас сидел в углу, жевал семки, но уши держал наточенными.

— Во, сам Зима, — буркнул Турбо, не оборачиваясь. — Как малая?

Зима прошёл ближе, молча снял куртку, бросил на спинку стула. Лицо каменное, в глазах ледник. Сел, будто не в себя.

— В норме, держится, — сказал глухо. — Но заебалась. Всё это, говорит, бросить хочет. Уйти.

— Да они все так говорят, — фыркнул Пальто. — Пока не увидят, что без нас ещё хуже.

— Не, ты не понял, — тихо, но жёстко вкинул Марат. — Она не просто так. Малая в голосе — как будто петлю уже ощущает. Больше не хочет видеть, как его с улицы в бинтах втаскивают. Всё, блять, — край.

В комнате воцарилась пауза. Только как-то слишком громко затикали часы на стене.

— Так, — откашлялся Адидас, — ладно, с этим понятно. Но у нас тут другое на носу. Один из наших с утра подогнал инфу: тип, который на неё прыгнул, был не просто левый. Это не гоп-экспромт, не местная шваль. Он давно по району шастает, как призрак. Чисто одиночка. Спит где попало, ни с кем замечен не был. Но — шустрый, как чёрт. Как будто знает, куда не соваться.

— И чё, кто он? — спросил Зима, глядя в одну точку.

— Да никто не знает, — отозвался Пальто. — Но слух пошёл, будто он не к нам пришёл. А к ней. С прошлой жизни что-то. До тебя, может быть.

Зима резко поднял взгляд. В глазах — тлеющее.

— Откуда?

— Мутно всё, — ответил Марат. — Слэмовские всплыли, остатки, не все тогда в замес попали. Но сам Слэм давно в земле. Остались от него только разрозненные шавки, да и то почти все разбежались. Но у них с ней что-то когда-то было. Может, кто не забыл, может, у кого память острая. Короче, если этот тип — привет из прошлого, то это не на тебя. Это через неё к тебе.

Зима скрипнул зубами.

— Он хотел добить. Ты это понимаешь?

Турбо встал, подошёл ближе.

— Мы это понимаем, братан. Мы и ищем. Но пойми ты тоже: если начнёшь с шашкой — не поймаешь. Он не дурной. На базу лезть не будет. На людей тоже. Он — охотник. Ждёт. Смотрит.

— Пусть ждёт, — выдохнул Зима. — Я тоже. Только когда я найду — говорить никто не будет.

— А малая твоя? — спросил Пальто, вскинув бровь. — Она чё, простит, если ты обратно в мясорубку полезешь?

Зима посмотрел на него, глаза тяжёлые, но без тени сомнения.

— Она хочет тишины. Я тоже. Но если мы не найдём его — тишины не будет никогда.

В комнате опять повисло молчание. Только теперь оно было глухим, как гвоздь в доску вбитый. Все поняли — решение принято.

Турбо затянулся сигаретой, подошёл к окну, выдохнул дым.

— Тогда не тяни резину. Все мы в этом варимся. Мы либо его выкурим, либо он нас. Так что, братан, надо мозгами думать.

Вечер как-то незаметно осел на плечи — тяжёлый, глухой, вязкий. Вроде и день прошёл, но толку от него — как с ломаного ножа. Зима сидел молча, без слов. Внутри кипело, но снаружи — будто замёрз.

Пальто вынырнул из кухни, держа в руке пластмассовую миску с чем-то горячим.

— Зима, поешь хоть... Чё как тень ходишь?

Зима качнул головой.

— Потом.

Голос у него был глухой, будто из подвала. Он встал и прошёл мимо, даже не взглянув, и растворился в коридоре, оставив за собой тяжёлый шлейф молчания. Дверь в комнату скрипнула, он вошёл, сел на старый продавленный диван. Снял кроссы, вытянул ноги, уставился в одну точку.

Мысли лезли, как тараканы в подвале. Не разгонишь. Сцены мелькали в башке одна за другой — Влада, её руки, как она вцепилась в него, как смотрела... её слова: «Не ищи... сбежим». Глаза, в которых нет больше наивности. Только усталость. Только правда.

Но как сбежать, если тут всё на лезвии? Как повернуться спиной к тем, кто рядом был, кто вытягивал, когда сам падал?

Он сидел долго, не двигаясь. Просто смотрел в стену, как будто искал там ответ. Не нашёл. Да и не надеялся особо. Просто утро подкралось незаметно, без предупреждения. Тусклый свет начал ползти через окно, вонзаясь в лицо. 

 В этот день город был мерзкий — липкий, тёплый, будто задыхается. Небо серое, как асфальт после пожара, на улицах — всё те же лица, всё та же вонь, всё то же напряжение. Зима вышел из комнаты, наспех умылся. 

Турбо уже сидел на кухне, затягивая дым медленно, с привычкой — сигарета в зубах, пальцы щёлкнули пепел в пустую кружку от кофе. В глазах — усталость, как у бойца после пятого раунда. Он смотрел не на Зиму — мимо. Но говорил чётко:

— Этот тип... — голос был сухой, без эмоций, как будто озвучка в чёрно-белом фильме. — Всплыл у мясных ангаров. Бывшая Складская. Говорят, кто-то ночует там. Один. Стремный.

Зима застыл. Только челюсть чуть заиграла, будто свело мышцу.

— Совпадение? — Турбо поднял глаза. — Не верю в совпадения, ты ж знаешь.

Тишина.

— Поедем, посмотрим, — сказал он, будто между прочим. — Без кипиша. Только глянем. Если левый — уедем. Если он — ну, ты понял.

Зима только кивнул.

Они ехали в старой шестерке, по дороге, разбитой, как память алкаша. Турбо за рулём, руки в мозолях, глаза сканируют всё вокруг. Рядом — Зима, молчит. Ветерок из приоткрытого окна тащил в салон запах гари и чего-то тухлого — город просыпался.

— Он один, — наконец сказал Турбо. — Но это не точно. 

Зима чуть повернул голову:

— Оружие?

— Да на всякий. — Турбо кивнул на заднее сиденье. 

Они подъехали к промзоне ближе к восьми утра. Город ещё не совсем проснулся, но тут всегда было тихо — заброшенные цеха, ангары, ржавая сетка по периметру, битое стекло в асфальте. Всё как в кино, только запах мочи и гари напоминал: это не кино.

Машину бросили в тени под навесом. Турбо вылез, Зима — за ним. Взяли с собой по стволу. 

Цех стоял на отшибе, заколоченный, обваленный, как будто сам город пытался его забыть. Старый мясокомбинат — черно-красная махина из бетона и ржавчины. Выбитые окна, следы костров у стен, железная сетка местами прорвана, местами — обмотана колючкой. Турбо с Зимой обошли сбоку, через пролом в заборе. Собаки не лаяли. Птиц не было. Только тишина и мерзкий запах тухлого жира, который, казалось, въелся в сам воздух.

— Это оно, — сказал Турбо. — Внутри кто-то есть. Наши утром свет видели — фонарь мигнул.

Зима кивнул. Он был спокоен, но напряжён до предела. В глазах — колотый лёд. Он поправил рукоять ствола за ремнём, повёл плечом, как перед дракой.

— Я иду. Ты — подстрахуешь. Не лезь, если чё. Просто гляди в оба. Если чую — кричу. Если тишина — выжидай пять. Потом зайдёшь.

— Принял.

Они переглянулись. Последний взгляд — почти как прощание. Перед самым входом, в двух шагах от него, Зима остановился. Турбо уже на автомате сканировал периметр, но почувствовал — тот не двигается. Обернулся.

Зима стоял, чуть наклонив голову. Лицо жёсткое, как всегда — но в глазах... будто что-то припрятал.

— Турбо, — сказал он тихо. — Слушай сюда.

Турбо напрягся. Он знал этот голос. Такой у Зимы бывал только перед серьёзным замесом. Просто по-настоящему.

— Если меня... — он замолчал на миг, будто сам не хотел это говорить. — Короче. Если вдруг я не выйду — ты не имеешь права её бросить, понял?

Турбо нахмурился:

— Не гони. Выйдешь. Мы с тобой не таких...

— Не перебивай, братан. — Зима резко. — Не про нас сейчас. Про неё.

Он сделал шаг ближе, впился взглядом.

— Она держится из последних. Всё в себе, всё через зубы. Но если что — она не вытащит.  Ты рядом будешь. Ты и пацаны. Только не дайте ей пропасть. Не дайте, слышишь?

Турбо сглотнул. Внутри сжалось. Такой Зима говорил редко. А если говорил — значит, чувствовал.

— Слово даешь?

— Даю слово, — глухо выдавил Турбо, опуская взгляд.

— Всё, — сказал Зима. — Тогда погнали.

Только короткий кивок. Зима нырнул внутрь через боковую дверь, та еле держалась на петлях. Сразу — тьма, влажность, металл.

Турбо остался снаружи, присел за бетонным блоком, ствол в руке. Напряжение било по вискам. Минуты шли.

Сначала — тишина.

Потом где-то глубоко в здании — лязг. Как будто упал нож на кафель. Потом шаги — быстрые, а потом... потом — всё.

Взрыв. Не огненный. Глухой, как будто где-то внизу — в подвале — рухнула часть перекрытия и только возглас : — вали!!

Турбо вскочил, рванул внутрь. Пробежал по темному коридору — всё облезлое, вонь, кровь на полу — свежая, густая. Впереди — лестница вниз. Он хотел спуститься, но... остановился.

Дым. Он шёл из подвала. Черный, с жирной примесью гари и... палёного мяса.

— Зима?! — крикнул Турбо.

Ноль.

Он сорвался, бросился вниз. На ступеньках — кровь, куски бетона, обломки старого мяса. Внизу — завал. Куски потолка. Проводка. И огонь — как будто что-то взорвали. Горела старая труба, тлело дерево. Кусок пола просто ушёл вниз — туда, куда уже не добраться.

Он кричал. Плевался гарью. Ворвался в самый низ, но понял — туда не пройти. Всё рухнуло.

Он услышал шаги. Сзади. Резко обернулся — и в ту же секунду кто-то ударил его прикладом по лицу. Мир повалился на бок. Он успел только прицелиться — и выстрелить в сторону тени. Попал — или нет, неважно. Он грохнулся между ящиков и потерялся.

Очнулся — через хрен знает сколько. Лицо горит, кровь течёт из рассечённой брови, в ушах звенит. Поднялся — кое-как.

Подвал сгорел. Огонь уже угасал. Но запах был такой, что у него в горле встал ком. Как в крематории. Он видел обломки. Внизу. Но не видел тела. Не видел ни одного признака, что Зима вышел.

Всё внутри сжалось.

Он вышел на улицу, шатаясь. Куртка обуглена, руки в грязи, губа разбита.

Дошёл до машины. Облокотился на капот. Молча. Не дыша.

И только потом, еле слышно, прошептал, будто себе:

— Всё... всё, бля. Он не вышел. Он не вышел...