Холодный огонь в венах | Зима

Зима вышел из реанимации, шаги тяжёлые, как будто бетон на плечах. Не боль — груз внутри. Сел на лавку в коридоре, уткнулся взглядом в пол. Внутри всё пекло — злость, обида, вина. И голос в башке зудел без остановки: «Ты должен был... Ты же обещал... Просрал момент...»

Он сжал кулаки, будто мог выдавить из себя эту боль. Прокручивал снова и снова: как всё пошло не так, где потерял контроль, почему расслабился. Этот голос, этот чертов голос внутри — не давал покоя. Хотелось просто остаться с ней, сидеть, держать за руку, но он встал, подошёл к телефону у стены, набрал номер.

— Турбо, нужна охрана на входе. Никого постороннего. Вообще. Если чё — маякни сразу.

— Принял, брат. Считай уже на месте.

— Без суеты. Спасибо,Турбо.

Он бросил трубку. Стоял, вцепившись пальцами в край аппарата. Лицо всплыло перед глазами — её лицо. Бледное, как бумага. Он зажмурился, чтобы не скипело. Разжал руки, медленно выдохнул. Всё. Пора.

Пошёл к выходу. На улице было хреново — не из-за погоды, из-за всего. Каждая мысль — как осколок. В голове одна цель: дойти до Кощея. Надо всё разложить по полкам. Иначе снова сорвётся крышка.

Дошёл до базы. Вышиб дверь плечом. Кощей как всегда — за столом, будто ждал.

— Чё, как она? — не глядя спросил, но в голосе было что-то человеческое.

— Пока дышит. Но я этим врачам не верю, старый. — Зима сел, опустив голову. — Всё из-за меня.

Кощей втянул сигу, затянулся, выдохнул.

— Хватит ныть. Не мальчик же уже. Ты обещал — так держи. А если сдрейфил, скажи сразу, чтоб знал, кого больше не ставить в дело.

Зима молчал. Глаза в пол. Внутри клокотало.

— Ты не в кино, понял? Это улица. Здесь нет второй попытки. Если упустил — исправляй. А не стой тут с лицом, как будто битая собака.

Зима рвано вдохнул, пальцы снова в кулаки. Он знал — прав. Но всё равно бесило. Сам на себя.

— Я с ней буду. Я не отступаю.

Кощей кивнул, не глядя.

— Вот и молодец. А мы со своей стороны закроем всё, что надо. Найдём его. Ты только голову не теряй.

Зима встал. Голову чуть поднял. Неуверенность в глазах сменилась решимостью.

— Спасибо. Если чё — сразу скажу.

— Давай. Только без самодеятельности. Мы не дети в песочнице.

Зима ушёл в свою комнату. Быстро переоделся. Кровь на старой футболке уже засохла, но воняла как напоминание — ты, братан, накосячил. Скинул в угол, надел чёрную, простую. Взял немного денег - мало ли, и двинул обратно в больницу.

Дошёл быстро. В холле уже стоял свой пацан, на стреме.

— Был кто? — спросил, не сбавляя темпа.

— Один приходил, — ответил тот. — Шрамы на роже, глаза бешеные. Увидел меня — съебал. Я за ним — но он будто растворился. Чё-то не то, отвечаю.

Зима сжал челюсть.

— Ты должен был его догнать. Какого чёрта?

— Не успел, братан. Он быстрый. И не первый раз, чувствую.

Зима выдохнул, сдержался. Сейчас не время.

Из-за угла вышел врач, помятый, как после смены в аду.

— Она очнулась. Можно к ней. Только аккуратно. Состояние нестабильное.

Зима кивнул, даже не смотря на него.

— Ясно. Спасибо.

Он двинул в сторону палаты, плечи чуть дрогнули — не от слабости, а потому что сердце заколотилось. Сейчас он должен быть с ней. Всё остальное подождёт.

Он толкнул дверь в палату плечом — тихо, без лишнего шума. Внутри — бело, стерильно, как в холодильнике. Аппараты пиликают, будто издеваются. Она лежит, хрупкая, почти теряется в этих простынях. Но глаза — открыты. Живые. Уставшие, но цепкие.

Увидела его — и всё лицо сразу поменялось. Без слов понятно: ждала. Надеялась. Не верила, но всё равно верила.

Он подошёл, не спеша, как будто боялся, что любое движение может её ранить сильнее, чем всё, что с ней уже сделали.

— Привет, — тихо выдохнул.

Она чуть дёрнула головой, попыталась улыбнуться, но вышло криво, почти болезненно.

— Я очнулась... — прошептала она, голос еле слышен, будто он не по воздуху идёт, а по нервам. — Тишина... пусто всё... белое. Я сначала подумала — всё, приехали. Типа, труп. Ну думаю, вот и всё... даже осознать не успела.

Он сел рядом, взял её за руку. Её ладонь холодная, как лёд, но пальцы чуть сжались. Не крепко, но уверенно.

— Ты не труп, дурочка. Ты крепче, чем все мы, — сказал он глухо, глядя куда-то мимо. — А я, блять, снова ничего не смог.

Она покачала головой, медленно, будто каждое движение — через боль:

— Не надо. Я видела. Ты меня тащил... Я помню. Грохот, крик... потом темно... А потом ты. Всегда ты.

Зима сжал губы, отвёл взгляд. Его глаза налились тяжестью, которую даже слёзы не могли смыть — в нём всё кипело, но он держался. Для неё.

— Если бы я на секунду раньше... — пробормотал. — Прости.

— Не про это сейчас, слышишь?.. Я жива. Пока. И ты рядом. Всё остальное — потом.

Они сидели молча. Аппараты продолжали свою песню, но всё это звучало, как фоновый бред. Был только он, она и их боль, которую уже не надо было объяснять. Они оба знали, что дальше будет сложно. Очень. Но сейчас — просто молчание, просто её глаза.

Он провёл пальцами по её волосам, поправил выбившуюся прядь. Ласково. Но руки дрожали.

— Кто это сделал, Зим?

Она чуть нахмурилась. В глазах — и страх, и злость, и что-то ещё, звериное.

Он не ответил сразу. Вдохнул, посмотрел на её пальцы, на капельницу, на этот стерильный ад.

— Я ещё не знаю. Но найду. Обещаю, найду. И больше никто к тебе даже не подойдёт.

Она кивнула, и глаза её чуть прикрылись, как будто всё внутри уставшее, но зацепилось за одно — за его голос.

— Знаешь... мне всё равно, что ты обещал. Просто будь рядом. Пока можешь.

Он не ответил. Только сжал её ладонь крепче.

— Я с тобой. Пока дышу.

Он сидел, не отходя. Как будто если встанет — её больше не станет. Он знал: дальше будет ад. Но прямо сейчас — он с ней. И всё, что снаружи, может подождать.

Он сидел глядя, как на её лице дрожит каждая мелочь — брови, губы, дыхание. Она будто борется с чем-то внутри. Не с болью — с решением. И вот в какой-то момент она чуть глубже вдохнула, приоткрыла глаза, и сказала не громко, но так чётко, что у него внутри всё оборвалось:

— Не надо никого искать, Зим.

Он сразу напрягся, будто её слова ударили под дых. Молча смотрел, не веря, что это она говорит. Она, которая раньше первая бы сказала: «Дави, жги, мсти».

— Чё? — тихо выдохнул, не сразу осознавая.

— Не надо, — повторила она. — Давай... давай закончим это всё. Все эти войны. Я больше не хочу.

Слеза выкатилась у неё из глаза и скатилась по щеке, тонкой дорожкой по синяку, по боли.

— Не хочу больше в темноту. Не хочу видеть тебя в ней... чёрного, злого, с пистолетом в руке... Я там, видела сон, как в реальности, тяну тебя откуда-то, оттуда, из какого-то мрака, а ты всё дальше... всё тяжелее...

Он слушал, не перебивая. А у него внутри будто бетон начал трескаться. Эти слова... они сыпались не просто так. Не как жалость. А как истина, как приговор.

— Давай сбежим. Просто... всё. Бросим это. Пусть мир сам горит, мы ни при чём. Я серьёзно, как никогда, слышишь?

Он смотрел на неё, и в его глазах всё ходило ходуном — как будто внутри начался бой не на жизнь, а на понимание. Он знал, что она говорит не от слабости. А от того, что больше не может терять.

— Спрыгнем. С этого грёбаного круга, — прошептала она. — Пока ещё есть силы. Пока мы оба живы. Я не хочу, чтобы это закончилось гробом. Ни твоим, ни моим. Я тебя люблю. По-настоящему. Без этого дерьма.

Он отвёл взгляд.  Сжав её ладонь так, будто через неё пытался уцепиться за край обрыва. Молчал. Внутри всё бухало глухо, как будто сердце гудело в бетонной коробке. Она ждала. Не давила, не торопила. Просто смотрела — без истерики, без лишнего. Чисто.

— Ты серьёзно это сейчас? — тихо спросил он, глядя куда-то мимо неё. — Ты хочешь, чтобы я... вот так взял — и слился?

— Я хочу, чтоб ты выжил, — ответила она сразу. — Хочу просыпаться рядом, а не рыскать по моргам и улицам в поисках тебя по запаху крови.

Он молча кивнул, будто её слова обрушились на него тяжёлым капотом. Он закрыл глаза, опустил голову — как будто хотел спрятаться от всего, кроме её голоса.

— А если я не смогу? — выдохнул. — Если это всё, что у меня осталось?

— Тогда я всё равно пойду с тобой. Но не проси меня больше вытаскивать тебя из ада. Я устала. Я просто хочу быть живой рядом с тобой, а не хвостом в войне, которая тебя жрёт. Слышишь?

Он сидел, как подбитый. В глазах что-то мелькнуло — то ли злость, то ли страх, то ли слабость, которую он никому, кроме неё, не показывал. А она всё смотрела, тихо, спокойно, но в глазах — сталь, не девчачья. Та, которой не сломаешься.

— Я без тебя всё равно ничего, — сказала она. — Так хоть умри со мной рядом, а не на броне в переулке. Мне не герой нужен. Мне ты нужен.

Он чуть покачал головой, скрипя зубами. Пальцы на её руке дрогнули.

— Ты реально веришь, что у нас получится? Что мы просто уедем — и всё?

— Я не знаю. Но я знаю, что если ты сейчас опять выберешь месть — я тебя потеряю. А ты сам это выдержишь?

Он вскинул глаза. Прямо в её — и увидел в них всё, что он сам себе не мог сказать. Усталость. Любовь. Верность. Боль. И отчаянную, настоящую веру. В них был свет, который он забыл, как выглядит.

Он поднялся. Не отпуская её руки.

— Не могу, — выдавил наконец. Голос хриплый, будто песком по глотке. — Пока он дышит, я не могу.

Она не дрогнула. Просто отвела глаза вбок. Ни истерики, ни крика, ни обвинений. Только губы сжались и та самая одинокая слеза медленно скатилась по щеке.

— Значит, ты выбрал, — сказала тихо.

Он повернулся к ней, наклонился ближе:

— Нет. Не выбрал. Я просто... я не умею по-другому. Понимаешь? Это не про месть. Это про то, что если я уйду сейчас — завтра кто-то ещё будет вот так лежать. И я это буду знать. Я не смогу с этим жить. Не смогу рядом с тобой быть. Потому что буду каждый день смотреть тебе в глаза и помнить, что я слился.

— А жить с тем, что ты не вернёшься — мне проще?

Он сжал зубы. Молча. Пальцы снова легли ей на руку — аккуратно, но крепко.

— Я не железный. Я сам уже не знаю, где я остался — в подвалах, в крови, в подворотнях... Или вот — тут.

Он чуть склонился, лбом упёрся ей в ладонь.

— Дай мне немного. Я не отвергаю. Просто... дай мне чуть-чуть времени. Мне нужно закончить кое-что. Если уйду — то не на бегу.

Она кивнула. Молча. Слёзы больше не текли, но глаза были красные. Всё поняла. Ничего не сказала. Только пальцы погладили его по волосам — как в последний раз.

Он молча встал, она просто смотрела, будто пыталась запомнить каждую деталь. Даже не его — тишину между ними. Такую тяжёлую, как будто это не воздух, а бетон.

Он сделал шаг к двери, потом остановился.

— Если кто-то сунется — кричи. Наш на входе. Сразу поднимет.

— А ты что, думаешь, он вернётся? — она подняла глаза, в голосе уже не страх, а почти злость.

Зима посмотрел на неё с тем самым спокойствием, от которого всегда веяло чем-то леденящим.

— Он уже рядом. Просто ждёт момент. Это не животное. Это... тварь с мозгами. Он не бросит.

— Тогда не иди, Зим... — её голос сорвался. — Он же на тебя и охотится. Он хочет, чтобы ты пошёл. Сам.

Он усмехнулся, не весело, по-чёрному:

— Вот и пойду. Пусть ждёт. Я тоже ждал.

Она отвела взгляд. Губы дрогнули.

— А я... я больше не хочу ждать...

Он шагнул ближе, наклонился, поцеловал её в висок. Тихо, почти незаметно, но крепко. Как будто ставил точку. Или наоборот — ставил крест.

— Я не герой, Влада. Я просто... такой, какой я есть. Таким меня сделала улица. И если я сейчас не додавлю — это всё зря. Мы зря прошли сквозь это всё.

Он уже открыл дверь, когда она вдруг прошептала:

— Только не сдохни. У меня сил на это больше нет.

Он остановился, не обернулся. Плечи чуть дрогнули, но голос был ровный:

— Умереть — это просто. А вот жить с этим — куда тяжелее. Значит, буду жить. Пока не найду. А потом — может быть.

И ушёл.

В коридоре пахло хлоркой и чужой надеждой. А за спиной — её дыхание, как будто всё ещё тянуло его назад.

Влада в это время лежала, уставившись в потолок, пальцы нервно мяли угол простыни. Мысли метались за ним. Она не могла тут больше — стены давили, приборы пиликали, запах больничной химии въедался в кожу. Всё это злило, будто удерживали насильно, хотя душа уже давно была не здесь.

Дверь приоткрылась — врач, тот самый, уставший, с мятой белой халатной тряпкой и вечными тенями под глазами. Он посмотрел на неё, будто ожидал, что она снова отключится. А она сидела. Живая. Злая.

— Слушайте, — голос у неё был тихий, но прямой, без игры, без лишнего. — Сколько мне тут ещё валяться?

Врач застыл. Помолчал. Потом сделал шаг ближе, задвинул стул, сел.

— Это... вообще-то, вы знаете, девушка, удивительно, что вы вообще разговариваете. Мы вас вытащили буквально за уши. Реанимация, переливания, медикаментозная кома, операция. И вы спрашиваете — "сколько валяться"?

Влада спокойно смотрела на него.

— Да. Именно это. Я не просто так. Мне нужно домой. Понимаете? Мне не здесь надо быть.

Врач выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Послушайте. У вас повреждение артерии, швы, риски внутренних кровотечений. Вы сутки назад еле дышали. Я не могу просто взять и выписать вас, потому что вы... захотели.

— А если я подпишу отказ? — не моргнув, сказала она.

Он вскинул брови, замолчал на секунду.

— У вас хоть есть кто-то, кто будет за вами следить? Кто даст вам уколы, будет обрабатывать швы, кормить, если что?

Она отвела взгляд в сторону. Молчание затянулось.

— Я справлюсь, — бросила она, но в голосе сквозила усталость.

— Угу... — врач кивнул медленно, как будто размышлял, как донести до неё очевидное. — Справитесь. До следующей капельницы. До боли, от которой снова вырубитесь. До новой кровопотери. Вы серьёзно? Это не кино, дорогая.

Влада прикрыла глаза, лицо на секунду стало стальным.

— Я серьёзно. У меня не остаётся вариантов.

— Вы только что были в двух шагах от небытия, а уже рвётесь обратно в ад. Ради чего?

Она открыла глаза и глянула на него почти без эмоций:

— Ради него.

Врач посмотрел на неё долго. Потом встал.

— Я не возьму на себя такую ответственность. Если вы ляжете снова — я вас не подниму.

Он вышел, дверь мягко захлопнулась.

Она осталась лежать, глядя в потолок, и впервые за долгое время — не моргала.

Влада долго лежать не могла. Всё тело болело, как будто каждая мышца закипела, но в ней сидело это бешеное нетерпение — как будто каждая секунда, проведённая в этой стерильной коробке, вытягивала из неё что-то живое. Она медленно, через хруст костей и глухую боль в животе, села на кровати. Зажмурилась — внутри что-то обожгло. Но она не легла обратно. Она встала.

С пола потянуло холодом. Голова немного поплыла, но она сделала шаг. Один. Второй. Оперлась о стену, пошаркала к двери.

В коридоре дежурная, пожилая медсестра с усталым лицом и голосом, в котором вечная "больничная тишина", глянула на неё, как будто видела привидение:

— Девушка, вам нельзя вставать. Куда вы пошли? Немедленно вернитесь в палату!

— Мне нужно позвонить. Срочно. Просто дайте трубку, пожалуйста. Одну минуту.

— Ну вы даёте... — медсестра хмыкнула, но подвела к стойке и поставила перед ней стационарный аппарат. — Только быстро.

Влада набрала номер, в пальцах дрожь, дыхание рваное, но в голосе — сталь. Гудки короткие.

— Алло?

— Турбо? Это я. Слушай... передай Зиме — пускай не лезет. Не ищет никого. Я его прошу. Хватит. Никакой войны. Понял меня?

На том конце — лёгкое молчание, потом громкий хриплый смех.

— Да ты чего, малая? Война уже идёт. Они её сами завязали, когда из подтишка на тебя кинулись. Так что расслабься, это уже не остановить. Всё под контролем.

— Нихера не под контролем! — сорвалась Влада, голос сорвался на крик. — Турбо, твою мать! Почему вы все, как под копирку, сука?! Как будто вас с одного завода штамповали! Вечно одно и то же — "всё под контролем", "всё под контролем"! А вы вообще хоть раз думали, что вы людей ломаете этим контролем?!

Медсестра аж вздрогнула, замахала руками, подошла вплотную.

— Девушка! Это больница, ёлки-палки! Тише, пожалуйста. Здесь люди, между прочим, не все выжили, как вы. Не надо устраивать концерт!

Влада отвернулась, зажала трубку обеими руками, но голос уже не слушался — он летел как резак.

— Передай ему! Я сказала — не надо искать! Не надо убивать! Не надо мстить! Мне не нужно, чтобы он потом сидел в крови по горло и смотрел на меня глазами, как будто сам умер!...Или еще чего похуже.

С другой стороны провода — тишина. Потом глухое дыхание Турбо.

— Слышь, малая... ты реально думаешь, что он тебя послушает?

Она не ответила. Просто в глазах было столько боли, что даже медсестра отступила на шаг.

— Передай, Турбо. Если он уйдёт в это... я просто больше не вернусь.

Она медленно повесила трубку, опёрлась о стол и стояла так, как будто её не ножом пробили, а чем-то похуже.

Медсестра осторожно подошла, положила руку ей на плечо.

— Ты, конечно, сильная, девочка... но если ты сейчас не вернёшься в постель — ты тут не геройкой сляжешь, а просто глупой дурочкой, которую не смогли удержать.

Влада не ответила. Только качнула головой и, сжав зубы, побрела обратно.

На базе тем временем было глухо, как в бункере перед бурей. Воздух стоял тяжёлый, с запахом пыли, дешёвого табака и железа. Турбо стоял у стола, глядел в одну точку, в руке зажат телефон. Ещё секунда — и он повесил трубку, как будто отрубил провод, по которому валила не информация — а боль.

Дверь открылась с привычным скрипом, в который будто кто-то вшил злость. Зима вошёл, шаги у него были неторопливые, но в глазах — всё то же бешенство, холодное, без слов, как перед расправой.

— Что тут, Турбо? — не поздоровался, не спросил "как дела". Просто встал напротив Турбо.

Тот только кивнул, закуривая, не сразу глядя в глаза.

— Малая твоя звонила. Походу прям с больничной стойки.

Зима сжал челюсть, щека дёрнулась.

— И чё?

— Просила остановиться. Чтобы ты не лез. Ни на кого. Ни за кем. Мол, хватит уже, она больше не потянет этот замес.

Турбо затянулся крепко, выдохнул через нос, опираясь на стол. Глаза были усталыми, как у человека, который не знает, с какого конца развал схватить, чтобы не развалился весь дом.

— И чё ты ей сказал? — Зима не повышал голос, но внутри всё дрожало.

— Сказал, что поздно. Что война уже идёт. Что нельзя откатить назад. Мы уже в игре. Всё.

Зима долго молчал. Настолько долго, что даже Турбо напрягся, глядя, как тот стоит в тени, будто готовится рвануть. Потом Зима медленно подошёл к окну, глянул в него. За стеклом всё было вяло и равнодушно — как будто миру вообще плевать, что у кого-то внутри всё в осколках.

— Она права, — тихо бросил он. — Сука, она права. Только мы не умеем по-другому. Мы не умеем жить так, чтобы не отвечать. Мы живём этим. Сколько раз пытались вылезти, да? И чё? Всегда назад. По щиколотку в дерьме. В крови. В этом городе или тебя, или ты.

Он резко развернулся, в его лице было что-то, что не хотелось видеть ни другу, ни врагу.

— Я ей обещал. Обещал защитить. А теперь она меня же и защищает. С больничной койки. Представляешь?

Турбо смотрел на него, молча. Потом только выдал:

— Братан, она живая. И она не из слабых. Но если хочешь знать моё мнение — она тебя боится потерять сильнее, чем умереть. Она не о себе орёт. О тебе.

Зима резко провёл рукой по лицу, будто пытался стереть всё — и злость, и вину, и это чёртово бессилие, от которого внутри всё скручивало.

— Нам нужен адрес. Тот, кто на неё вышел — он не один. За ним кто-то есть. Я не могу просто так лечь на диван и ждать, пока этот кто-то двинется дальше.

Турбо покачал головой, в глазах мелькнуло: "Я знал".

— Будет адрес. Мы уже пробили тачку, на которой подъезжали. Один из наших видел, как она уезжала — номера грязные, но вбитые. Через пару часов всё будет. Я сам держу на контроле.

Зима посмотрел на него, сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Держи. Только никому не говори, что я до сих пор не решил. Я сам ещё не понял, куда я пойду.

Он развернулся, пошёл к выходу. И уже в дверях добавил:

— Но если они ещё раз сунутся — я их порву, как бы она ни просила.

Зима уже шёл по ночным улицам. Он не взял машину — не хотелось быть закрытым в железной коробке, когда внутри всё клокотало. Он шёл пешком, ветер тёрся о лицо, как наждачка. Голова пустая, но в груди — будто ураган завязали в мешке и забыли завязать.

Каждый шаг — как будто проверка: ты вообще кто? ты ей кто? ты себе кто, если слился на первой возможности?

Он остановился у забора старой стройки. Металлический лист качнулся от ветра, скрипнул. В голове... "Зима, давай сбежим..." — её голос резал память. Он слышал, как она это говорила, как в глазах было не «пойми меня» — а «спаси себя, пока не поздно».

Он закрыл глаза. Тёмное небо. Свет фонаря, разбитый по лужам. Где-то шёл дождь, а он всё стоял, вцепившись пальцами в ржавую кромку забора.

Сбежать? Серьёзно? С чем? С этим рюкзаком боли за плечами? С этой кровью на руках, которую не отмоешь ничем?

Он медленно открыл глаза. Его взгляд стал резче, тверже. Он понимал: она просит не от страха. А потому, что слишком любит. А он?.. Он пока не может. Не сейчас. Не так.

Зима вернулся под утро. Не спал ни минуты, но был спокоен — снаружи. А внутри... внутри в нём жило два зверя. Один хотел лечь рядом с ней и прижать крепко, чтоб никто больше не тронул. Второй — рвался обратно в ночь, туда, где пахнет кровью и ответами.

Он вошёл в больницу, прошёл до поста, и тут его тормознул врач — тот самый, лысоватый, с вечно мятым халатом и мешками под глазами.

— Подождите, — сказал он с раздражением, подняв руку, как будто Зима какой-то пацан, который по кабинетам шарится. — Вразуми свою девчонку. Она уже дежурную на уши подняла, мол, домой хочет. Вы что, с ума сошли оба? Мы её буквально вчера с того света вытаскивали, а она уже выписываться собралась.

Зима чуть склонил голову, смотря врачу прямо в глаза. В голосе не было угрозы, но в этом спокойствии было больше напряжения, чем в крике:

— Она ходить может?

— Не в этом дело, — врач развёл руками. — Она истощена, после операции, давление пляшет, психика нестабильна. Ты сам-то видел, что с ней было? Или тебе напомнить, как её туда занесли?

— Видел.

— Тогда тормозни её. По-нормальному. А не так, как вы...

Зима кивнул коротко и пошёл дальше, в сторону палаты. Не извиняясь, не обещая. Просто шёл. Потому что она — его, и он сам разберётся. А вот врач... врач пусть лечит, но не лезет куда не тянет.

Дверь в палату была приоткрыта. Он заглянул — и сразу увидел её. Сидит на краю кровати, бледная, но собранная. Взгляд упрямый, губы плотно сжаты. У неё была та странная красота тех, кто прошёл сквозь ад и не разучился улыбаться. Но сегодня — никакой улыбки. Только решимость.

— Ты чё, сука, творишь?.. — тихо сказал он, заходя внутрь.

Она подняла глаза. В них — и вина, и упрямство. Настоящее. Такое, которое ни приказом, ни страхом не перебьёшь.

— Я не могу лежать. Не могу. Я не хочу быть куском ваты на этих простынях. Мне надо домой. К себе. К тебе. Хоть куда-нибудь, но не тут.

Он подошёл ближе, сел рядом. Пальцы обняли её руку. Смотрел на неё долго, не говоря ни слова. Просто дышал рядом. Живо. Тихо. Настоящее рядом. Вчера могло всё закончиться, а вот они — тут.

— Дай мне неделю, — сказал он наконец. — Одну неделю. Я закрою вопрос. Потом — как хочешь. Хочешь — уедем. Хочешь — провалимся. Но сейчас — ты тут. Ты мне нужна живая.

Она качнула головой.

— Я не хочу мёртвым видеть тебя, Зим. Ты не понимаешь... Я вчера была в этой тишине. Там, где черное. Где уже всё пофиг. И только одно держало — ты. Мне было страшно за тебя. Не за себя.

Он опустил голову, сжал её пальцы крепче. Потом выдохнул:

— Я тебе обещаю... Я найду этих ублюдков. Для точки. Не ради улицы, не ради имени. Ради нас.

— А если ты не сможешь остановиться?

Он взглянул на неё.

— Тогда ты меня остановишь.

Она чуть улыбнулась, едва...