Холодный огонь в венах | Зима

Утро на чердаке было ленивым. В душной тишине, с просачивающимся сквозь старые доски светом, всё казалось немного вне времени. Запах пыли, тканевых стен, чужих забытых вещей и плёнки — всё это создавало ощущение другой жизни. Зима с Владой вылезли вниз только под самый обед.

— Блядь, вы где были?! — Турбо вынырнул из кухни, с хлебом в зубах. — Мы вас, сука, реально обыскались. Я уже думал, что вы свалили и записку не оставили.

— Мы, между прочим, отдыхали. По-человечески, — буркнул Зима, зевая. — Тихо. Без вас. Без перегаров.

— Кощей сказал: сегодня — отдых, — напомнил Турбо, разжёвывая. — Только надо на точку на рынке заскочить. Проверить, что там. По мелочи. Всё спокойно, но ты ж знаешь — чтоб не расслаблялись.

Зима посмотрел на Владу. Та встала босиком, с волосами, собранными в небрежный пучок, и сказала просто:

— Пойдём. Раз уж всё равно вышли.

На рынке стояла та самая глухая, напряжённая тишина, которая случается только летом — когда жара уже невыносима, но дождь всё ещё не начался. Витрины были пыльные, но открытые. Старушки продавали огурцы с дачи, кто-то — кассеты, кто-то — зубные щётки из 70-х.

Зима с Владой шли мимо рядов, как двое, у которых нет спешки. Он молчал, глядел по сторонам. Она щурилась, потому что солнце било прямо в лицо.

— Что-то всё слишком тихо, — пробурчал он.

— Ты каждый раз так говоришь, даже когда тихо хорошо, — ответила она. — Можешь хоть раз расслабиться?

— Не по моей части, — усмехнулся Зима.

Возле точки всё было как всегда: продавщица Нелли на месте, рядом — старик с семечками, чуть дальше — подростки, что торгуют батарейками и пытаются выглядеть взрослее. Никакой паники, никакого намёка на движуху.

— Всё ровно, — бросил один из "своих", коротко кивнув. — Никто не шарится. Менты были утром, но просто прошли мимо. Без вопросов.

— Хорошо, — сказал Зима. — Останься на всякий.

Они пошли по рядам. Он купил ей пластиковую расчёску с цветами — шутливо, но с каким-то молчаливым смыслом. Она взяла ему дурацкий брелок в виде карабина — «будешь меня носить с ключами», — усмехнулась.

— Всё-таки странно, — произнёс он, пока они шли обратно. — Ни шума, ни визга, ни беготни.

— А что, обязательно должен быть шум, чтобы жить?

Он не ответил. Только сжал её руку чуть крепче.

Они ушли с рынка без спешки, без цели. Просто — шли. И шли. Ноги сами несли по разбитым тротуарам, мимо облезлых подъездов, ржавых качелей, стариков у шахматных досок. Город не выглядел злым — он просто был... уставшим. Солнце било сквозь тополиный пух, пыль висела в воздухе, как туман из сухих снов.

Зима кинул камень в лужу. Разбрызгалось как спецэффект.

— Попал? — усмехнулась Влада.

— Как снайпер.

— А ну давай, попади вот в ту банку. Видишь, на кирпиче?

Он прищурился. Поднял ещё один камень. Метнул. Промазал.

— Всё, пенсия, — засмеялась она.

— Сейчас, блин, разойдусь.

— Тебе только разойтись осталось. Потом колени обратно не соберёшь.

— Да ты охренела, — буркнул он, но с таким видом, что сам едва не улыбался. Потом сдвинул брови: — А ну иди сюда.

— Неа.

— Говорю — иди.

— Не подойду, — и она уже бежит, увертываясь, смеясь, волосы рассыпаются, шаги быстрые, лёгкие.

Он догнал через два поворота, притянул к себе, закружил, как детей кружат на карусели. Её смех заливал весь квартал. Она чуть запыхалась, но не от бега — от ощущения полной, безумной, беззащитной лёгкости.

— Ты сошёл с ума, — сказала она, отдышавшись.

— В этом городе это норма, — ответил он.

Они сели на лавку у магазина — деревянную, истертую до блеска. Он купил по три пачки сухариков и «Буратино» в стекле. Пили, чавкали, крошки падали на колени. Он тыкал ей в нос соломкой, она пыталась схватить зубами. Мимо проходили бабки, мотали головами. Им было плевать.

— Вот так бы всегда, — сказала она тихо.

— Вот так и будет, — ответил он, будто на автомате. И сам не поверил, что сказал это вслух.

Возвращались по знакомым улицам — чуть в обход, чтобы подольше. Болтали. Она что-то рассказывала про детство — про то, как воровала абрикосы с балкона соседей. Он смеялся. Первый раз за долгое время — не горько, а просто.

Но этот день... он был слишком хорошим.

Только они свернули к кварталу, где начинался район базы из подворотни вынырнула тень. Без крика. Без предупреждения. Просто кто-то. Быстро. Агрессивно. И с заносом в спину.

Зима только успел понять, что на них кто-то несётся — и в тот же миг Влада рванулась вперёд. Как будто её толкнули.

Но не просто толкнули.

Она не издала ни звука. Только сделала один шаг, ещё один... и вдруг опустилась на колени. Как будто не тело — а кукла, из которой резко выпустили воздух.

— Эй! — крикнул Зима, ещё не веря. Он подбежал, поймал её в момент, когда она уже падала лицом в асфальт.

Она смотрела в пустоту. Медленно подняла на него глаза. Серые. Стеклянные. Каменные.

— Что-то... что-то не так... — прошептала.

Он уже видел. Нож. Воткнулся в спину. Ручка едва торчит. Между лопаток — пятно. Тёмное. Разрастается.

— Твою мать... твою мать, твою мать, — повторил Зима, крепко прижимая её. — Держись. Держись! Слышишь меня?!

Он закинул её на руки, как пушинку, и побежал.

Ноги сами несли. Он не думал — действовал. По прямой, сквозь проулки, вдоль домов. Люди отскакивали. Кто-то закричал. Кто-то обернулся. Кто-то стоял с пакетом и смотрел, как человек с лицом зверя несёт девушку, у которой течёт кровь по ноге.

— Держись! Блядь! Влада, держись, слышишь?! — он кричал, будто голос мог заменить остановившуюся кровь. — Не вздумай! Не вздумай сейчас!

Её губы шевелились. Слов не было. Только чуть заметное дыхание.

— Почти. Мы почти. Мы успеем.

И город снова стал злым. Громким. Бешеным.

Больница — через две улицы.

Металл дверей ударил о стену — Зима влетел, как буря. Больница встретила его запахом хлорки, старого линолеума и странного равнодушия.

— Скорая? — крикнула регистраторша, подняв глаза.

— Нет! Сам! Ранение в спину! Потеря крови! Живая! — голос хрипел, как после крика сквозь бетон.

Медсестра за перегородкой замерла, потом что-то прошипела по внутренней связи. Через секунду выскочили двое: женщина в зелёном и парень с татуировкой на шее. Каталка выехала из-за угла.

—Неси и положи на бок! — крикнула медик.

Он аккуратно опустил Владу. Она была полусознательная, глаза стеклянные, губы побелели.

— Вена есть? — спросила та, на ходу проверяя зрачки. — Не мешай! — рявкнула медсестра и почти отбросила его в сторону.

Зима застыл. Весь в крови — в её крови. Руки тряслись, как после ожога. Он смотрел, как они увозят её вглубь коридора — катятся колёса, мигает свет, крики «где хирург?» и «пульс не стабилен». Он слышал всё. Но понимал — ни на что повлиять не может.

Он остался у стены. Грудь ходила ходуном. Лоб в поту. Пальцы сжаты, будто всё ещё держат её тело. Он смотрел в пустоту. Готов был разбить кулак об кафель.

Прошло минут пять — или вечность. Вышла медсестра. Увидела его. Подошла.

— Ты с ней?

Он кивнул.

— Она в операционной. Проткнули ниже лопатки. Глубоко. Но нож не задел сердце. Повезло.

— Повезло?

— Для улицы — да. Если артерию не зацепили — выкарабкается. Но крови много потеряла. Час — критичный.

— Я здесь. Я не уйду.

— Не надо. Сядь, — она указала на лавку. — Выйдет врач — всё скажет.

Он сел. Машинально. Рядом — ничего. Только капли крови на полу. Его дыхание сбилось. Плечи дрожали. Он сидел, как выброшенный.

Зима — один из самых собранных людей в этом городе — сейчас был пустым сосудом. Потому что Влада лежала на операционном столе. И он не мог ничего, блядь, изменить.

Мимо проходили люди. Кто-то оглядывался. Кто-то — нет. Он не слышал, не видел. Только руки трясущиеся... и в ушах её слова:

«Если завтра всё развалится... ты успел бы пожить?»

Он сжал кулак. Прямо до хруста. Силы ещё были. Значит, и шансы ещё были.

— Только попробуй, — прошептал он в пустоту. — Попробуй не выкарабкаться. Я не отпущу.

Зима поднялся с лавки. Кровь засохла на руках, на футболке, под ногтями — всё это было сейчас частью его. Он прошёл мимо кабинета дежурной, толкнул дверь со знаком "служебное" и ввалился внутрь. Старый проводной телефон висел на стене, рядом — табличка с номерами городских линий. Он поднял трубку, набрал.

Три длинных гудка. Ответил Турбо:

— Ну?

— Это я, — голос севший, хриплый. В горле будто пыль стояла.

— Где вы, мать вашу? Вы сдохли, что ли? — Турбо сразу вскипел. — Кощей уже жопу рвёт, думал вы в посадке лежите.

— Турбо... — Зима чуть прикрыл глаза. — Не кипятись. Просто слушай.

Пауза. Потом уже тише:

— Что случилось?

— Шли уже на базу. Всё нормально. Чисто.  — Он замолчал на секунду. — И из-за угла — какой-то ублюдок. Не глянул. Не тормознул. Просто... мимо. И ножом ей в спину. На бегу. Даже не на нас. Просто как по дороге камень пнул.

На другом конце повисла тишина. Турбо будто потерял дар речи.

— Ты чё несёшь...

— Я её поймал. Думал, споткнулась. А потом... кровь. На руках. Горячая. Много. Очень. Блядь... — он сжал трубку сильнее. — В "четвёрку" приехали. Она в операционной. Врачи — как будто сонные. Но взялись.

— ...жива?

— Пока — да. Она держалась. 

— Пиздец... — выдохнул Турбо. — Просто... Какого хрена. Это ж... Это ж двор наш! Ты понимаешь?! Наш! Кто? На кого?!

— Не знаю. Не видел. Тупо вылетел. Лица не помню. Ни клейм, ни нашивок. Просто тварь с ножом. Мразь.

— ...Я приеду. Щас выеду, через пятнадцать минут буду.

— Нет. Сиди. Все сидите. Передай Кощею — что такие дела. Не выпускайте никого. Пока — не надо.

— Да ты гонишь?!— Турбо зарычал — А ты?! Ты чё, сам, нахрен, всё вытянешь?

— Если надо — да. Пока вытяну. Ты главное — держи всех. И следи. 

Молчание. Зима услышал, как Турбо скрипнул зубами.

— Тогда... скажи ей, что... пусть не смей даже думать, что это финал. Пусть жрёт таблетки и просыпается, ясно?

Зима выдохнул. Глухо:

— Передам.

— Ну и... ты, если чё — звони. Хоть ночью, хоть через минуту.

— Понял. Давай.

Он повесил трубку. Руки дрожали — не от страха. От бессилия. Повернулся, пошёл обратно. Под подошвами скрипел старый линолеум. Лампочки мерцали. Мир снова стал прежним — пустым, больным, без права на паузу.

Коридор больницы был будто вне времени. Лампочки тускло мигали, медсёстры шлёпали тапками по линолеуму, где-то глухо звенела каталка. Но в этом тупике, у приёмной реанимации, всё стояло. Даже воздух.

Зима сидел на краю лавки. Футболка прилипла к спине. Он не шевелился — как будто боялся, что любое движение может повлиять на исход. Пальцы сжаты, ногти впились в ладони. На лице — не страх. Оцепенение.

В голове — ни одной связной мысли. Только обрывки: её дыхание, её глаза, тепло её спины, когда нес, прижимая к себе. И её кровь. Блять, столько крови.

Прошло несколько часов, как её забрали. Он не отрывал глаз от двери в реанимацию. Пару раз подходил к дежурной — безрезультатно. «Ждите».

Он не просто ждал. Он растворялся в этом ожидании.

И вдруг — хлопок двери. Медсестра. Лицо — замотанное усталостью, губы поджаты. Она остановилась, посмотрела на него. Потом медленно подошла.

— Ваша?

Он кивнул. Резко. Слишком резко.

— Что с ней?

Она присела рядом. Не на лавку— на корточки. В глаза смотреть не спешила.

— Состояние тяжёлое. Очень. Мы её завели. Дважды. Сердце останавливалось, но мы вернули. Потеря крови серьёзная. Рана глубокая, близко к артерии.

Он молчал. Но челюсти сжались.

— Она сейчас под ИВЛ. Без сознания. Сильные препараты. Мы стабилизируем, но прогнозы... пока — никаких. Дальше будет видно только через сутки.

— То есть она...

— Она жива. И держится. Но ситуация сложная.

Он сжал пальцы в кулак. Настолько, что костяшки побелели. Потом встал. Прямо, как стоял, посмотрел в дальний конец коридора, будто хотел пробить взглядом стены, капельницы, всё это больничное дерьмо.

— Можно её увидеть?

Медсестра покачала головой:

— Пока — нет. Даже мимо проходить нельзя. Это критический час. Сейчас она с аппаратом. Её задача — дышать. Ваша — не мешать.

Он сел обратно. Тихо. Почти беззвучно.

Медсестра встала, коснулась его плеча и ушла.

Он снова остался один.

За окном стало темнеть. Тусклый свет от фонарей протекал сквозь занавески. На улице брызгал дождь. А внутри него — всё горело. Злость, страх, вина. Он прокручивал каждый шаг. Каждую секунду до нападения. Какой идиот он был. Расслабился. Отпустил. Решил, что день спокойный.

Он опустил голову. Ладони на коленях. Пальцы дрожат. Мысли всё ещё не складываются в слова. Только одна фраза повторяется в голове: «Только не она. Только не она».

Спустя еще час он поднялся, вышел в коридор. Больница — как улей. Кто-то спит на лавках. Кто-то спорит с регистратурой. Где-то орёт ребёнок. Всё — обычное. Будничное. А у него внутри — мясорубка.

Он вышел на улицу. Сел на ступень, закурил, прикрыл глаза. И тут — звоночек внутри. Инстинкт.

"Это было не случайно."

Всё повторяется в голове. Лица не видел. Но это не был обычный прохожий. Не был вор, не был сумасшедший. Это было слишком точно. Слишком выверенно. Один толчок. Один удар. Без слов. Без цели. Просто... убрать. Наотмашь. Не его. Её.

Он сжал кулак. Челюсть хрустнула.

"Это было предупреждение. Или месть. Или что-то ещё. Но это — не просто."

Он поднялся. Медленно. Как поднимаются те, кто только что вышел с линии фронта. Он знал: когда Влада очнётся — он будет рядом. Но до этого — ему надо найти того, кто осмелился прикоснуться к ней.

А если не найдёт — сделает так, что они сами себя сдадут от страха.

Он вернулся в приёмное, где всё было по-прежнему. Присел. Поджал руки под себя. И замер.

Дверь в приёмное отделение с грохотом распахнулась. На пороге — Турбо и Кощей. С них текло. Дождь лупил по улице, как шлангом. Одежда прилипла к телу, волосы мокрые, лица мрачные.

Зима поднялся с лавки.

— Ну? — Турбо первым сорвался. — Как она?

— Пока живая, — хрипло ответил Зима, глаза покрасневшие. — Дважды сердце вставало. Заводили. Сейчас под аппаратами. Сказали: сутки — решающие.

Кощей шагнул ближе, вгляделся в него.

— Сам как?

Зима чуть пожал плечами. Бессильно.

— Никак. Сижу.

Турбо провёл рукой по лицу, встряхнул капли:

— Мы по пути всё обошли. Свои говорят — тип какой-то крутился у палаток. В кофте с капюшоном, представляешь? В такую жару.

Кощей вставил, спокойно, но с нажимом:

— Примет не дали. Лица никто не разглядел. Но пацаны на точках запомнили — двигался странно. Как будто не торговал, не покупал — искал. Цельно шёл. Потом свернул и пропал. Как раз примерно по времени — с вами совпадает.

Зима выдохнул:

— Надо искать. Такой херни не бывает просто так. Не в центре района. Не среди бела дня. Не с ножом в спину и без слов.

Он сжал кулак.

— В подвал его. И чтоб живой. Я хочу понять, кто его послал и за что.

Кощей кивнул. Медленно, точно. Как приговор:

— Найдём. Не сегодня — так завтра. Поднажмём. Проверим все. Подъезды. Кто мимо проходил, кто не с нашего. Всё.

Он посмотрел на Зиму.

— Сидишь тут — сиди. Но не провались, слышишь? Ты нам живой нужен. И мозгами, и руками.

— Я не провалюсь, — Зима прошептал. — Пока она там — я тут. Всё просто.

Кощей кивнул.

— Мы пока — по точкам. Если что — зови. Через дежурную, через охрану, хоть в окно кидайся. Понял?

— Понял.

— А если, — добавил Турбо, — проснется — скажи ей, что мы были. И что дождь, сука, весь вечер не прекращался. Это к лучшему. Земля запомнит.

Кощей уже шёл к выходу, но остановился:

— И Зим... если вдруг понадобится сломать кому-то жизнь — ты скажи. Это мы умеем.

И ушёл, не оборачиваясь. Турбо кивнул Зиме и рванул за ним. На улице громыхнуло.

Зима остался у двери. Всё тот же свет. Всё тот же запах хлорки и боли.

И только дождь — всё бил по стеклу. Как будто кто-то сверху не мог остановиться.

Ночь накрыла больницу, как мокрое тряпьё — тяжелое, липкое, с запахом сырости и чужих стен. За окном дождь всё не унимался. Лупил по стеклу, будто время само пыталось выстучать ответ.

Зима сидел в коридоре, у той же двери. Ни на что не надеялся, но и не уходил. Он не спал. Даже не пытался.

Внутри всё будто выгорело — чувства были, но тусклые, как после пожара. Остались только золой. Он сидел, как замерший. Только пальцы изредка подёргивались. Челюсть сводило. Грудь — словно в тисках.

Где-то вдали хлопали двери. Пищал аппарат. Шлёпали тапки. Мимо шла медсестра с подносом — даже не взглянула. Мир вокруг жил, а он стоял. Прямо на изломе.

Пару раз он вставал — просто пройтись по коридору. Руки сами шли в карманы. Там — её резинка для волос. Обычная, чёрная, чуть растянутая. Он вертел её в пальцах, как будто в этом было хоть что-то настоящее, живое, её.

"Если завтра всё развалится... ты успел бы пожить?"

Слова всплыли снова. Кололи. Сжимали изнутри. Он крутил брелок в руках, будто бы прокручивая этот день. Он хотел бы ответить. Хотел бы сказать — да. Хоть немного. Хоть этот день. Хоть её смех, когда она бежала, уворачиваясь от него. Хоть как она нюхала "Буратино" перед глотком и щурилась, как ребёнок.

Он провёл рукой по лицу — всё было липкое, грязное, как будто не от крови, а от всего мира.

Иногда он ловил себя на том, что слушает, замирает, надеясь на шаги врача. Но никто не шёл. Часы тянулись, как ржавые гвозди из стены — медленно, с хрустом.

Один раз его вырвало прямо в умывальник в туалете. Не от запаха — от бессилия.
Он сполоснул лицо. Посмотрел в зеркало. Там был не он. Какой-то чужой, с красными глазами.

Он вернулся в коридор, снова сел. Уткнулся в стены. Чуть позже прилёг прямо на лавку, не разуваясь. Так и лежал. Не спал. Не думал. Просто был.

Сквозняк. Скрип дверей. Дождь. Мерцание лампы.

И вдруг — светлеет. Едва заметно. За окном — не ночь, уже не совсем. Молочный утренний туман прячется за фонарями. Дождь стал тише. Редкие капли. Улицы парят.

Зима сел. Спина ныла. Глаза резало от усталости. Он посмотрел на дверь — всё так же закрыта. Он уже не знал, сколько времени прошло.

В коридоре появились первые звуки утра. Скрежет швабры. Щёлк дверей. Дежурный сменился. Кто-то прошёл с сумкой и бахилами. Всё как будто чужое.

Он поднялся. Подошёл к окну. Там, за стеклом — двор. Сырой, мокрый, как будто его отмыли от крови. Птицы не пели. Машины не ездили. Только капли. Только туман.

Он стоял так, пока не послышался шаг.

— Вы с девочкой, которая под ИВЛ?

Голос — мужской. Врач. Средних лет, в очках. Без халата — просто в футболке, с папкой в руках. Усталое лицо, но не равнодушное.

Зима повернулся. Нервно.

— Да.

Врач кивнул, оглянулся по сторонам и подошёл ближе:

— Она пережила ночь. Показатели пока нестабильные, но... динамика не в минус. Это уже кое-что.

Зима вцепился взглядом:

— Она в сознании?

— Нет. Всё ещё под препаратами. Но давление стабилизировали. Кровотечение остановили. Аппарат дышит ровно. Мы следим.

— Я могу её увидеть?

— Пока нет. Рано. Надо понять — выходит ли она. Прогнозов не даём. Просто ждем. Но хуже не стало — уже хорошо.

Зима опустил голову. Потом — медленно — сел на лавку. Сгорбился. Прислонился лбом к ладоням.

А внутри — впервые за сутки — что-то дрогнуло. Не надежда. Но шанс. Маленький, как свет за тюремной щелью.

Он прошептал:

— Держись, малая. Я рядом. И никуда, блядь, не уйду.

Прошёл почти весь день. Зиму тошнило от ожидания. Он не ел, не пил — даже не замечал, как кто-то приносил воду или предлагал кофе из автомата. Пустота внутри уже перестала болеть. Она просто жила в нём — как сосед, которого не выгнать.

Когда часам к шести вечера подошла та же медсестра — та, что разговаривала с ним ночью — он сразу поднялся. Ноги чуть дрожали.

— Пойдём, — сказала она. — Но тихо. Не дотрагиваться. Не мешать. Только посмотреть. Минуту, не больше.

Он кивнул. Горло сжалось так, что говорить не смог.

Коридоры были те же, но теперь они казались холоднее. Тише. Как будто больница тоже ждала. За дверью реанимации — длинный зал. Шторы, перегородки, капельницы. И одна койка. У стены. Под лампой.

Он шагнул внутрь.

Она лежала на спине. Бледная, как простыня. Лицо спокойное, но не живое — как будто застывшее между сном и чем-то другим. Руки по бокам, тонкие пальцы чуть сжаты. На запястье — катетер. У шеи — трубка. Веки прикрыты. Аппарат дышал за неё: ровно, механично, как будто не про человека.

Зима остановился у края. Не сразу подошёл. Просто смотрел.

Она была жива. Он видел это. Но ощущение было, будто она где-то очень далеко — и только тело осталось здесь, рядом.

Он присел. Осторожно. Не дыша.

— Малая... — прошептал. — Я тут. Слышишь?

Она не ответила. Конечно, не ответила. Но ему нужно было говорить. Хоть что-то.

— Ты всё выдержала. Чёртова девчонка.. — голос сорвался. — Я же знал... Знал, что ты сильная. Но чтоб вот так...

Он сжал пальцы, едва не вцепившись в колено.

— Они тебя не сломают. Ни один, слышишь? Ни один, мразь. Я найду его. Всех найду.

Глаза горели, но слёз не было. Он их давно прожёг внутри.

— Только не умирай. Только, блять, не думай даже. Если уйдёшь — я за тобой пойду. Я не шучу. Ты же знаешь.

Он сидел так, молча. Смотрел. Впитывал каждый миллиметр её лица. Как в последний раз — но надеялся, что не последний.

Медсестра подошла, коснулась плеча:

— Всё. Ей нужен покой.

Он встал. Хотел ещё что-то сказать — но передумал. Только склонился, едва заметно, и прошептал:

— Я буду ждать. Сколько надо. Хоть вечно.

И вышел. Шаг за шагом. Не оборачиваясь. Потому что знал: если обернётся — не уйдёт.