Холодный огонь в венах | Зима

Вода становилась прохладной. Пар рассасывался, как дым после взрыва. Они всё ещё сидели, слипшиеся друг с другом, как будто боялись, что если отпустят — всё исчезнет. Его ладони лежали на её спине, её пальцы — на его груди. Не было ни слов, ни лишних взглядов. Только дыхание. Только кожа к коже.

И вдруг — резкий стук в дверь.

Глухой, но настойчивый. Как удар по реальности.

— Вахит! — голос Турбо, громкий, хриплый, как будто не вписывался в эту паровую тишину. — Ты там, блядь, живой?!

Они замерли. На секунду. Влага капала с её плеч, с его подбородка. Он прикрыл глаза. Выдохнул.

— Пиздец, — прошептала она. — Я только тепло почувствовала.

— Он не знает, — сказал Зима. — Просто долбится, как всегда. Паранойя его деда передалась.

— Да ну его, — она чуть прижалась. — Пошли, пока не вышиб.

Он кивнул. Осторожно вылез из воды, взял полотенце. Обернул сначала её — полностью, как кокон. Только потом — себя. Движения были спокойные, но в них читалось раздражение — не на Турбо, а на само "после". На то, что опять всё закончилось раньше, чем надо.

— Эй! Зима! — снова из-за двери. — Ты или спишь там стоя, или она тебя убила, хаха!

Зима рявкнул:

— Через минуту выйду! Иди нахер!

Турбо, похоже, с ухмылкой отвалил.

Она встала рядом, опёрлась плечом. Вода стекала с волос, капала на пол. Он провёл пальцами по её щеке, убрал прядь.

— Жаль, — прошептал он. — Могло бы быть дольше.

— Ещё будет, — сказала она. — Но если ты сейчас не выйдешь, этот дебил точно будет ломиться.

Он усмехнулся. Усталый, но настоящий смех. Потом быстро натянул треники, рубаху. Она тоже оделась. Вышли вместе.

В коридоре пахло табаком и пылью. Турбо, как ни в чём не бывало, сидел на подоконнике и курил.

— А, вот ты где, красавчик, — протянул он, заметив Владу и глянул на неё чуть внимательнее, но быстро отвёл глаза. — Извиняйте, не знал, что вы там... чай пьёте. Срочное дело.

Зима скользнул взглядом. Жёстко. Без комментариев.

— Говори.

— У нас тачка отвалилась. Львиный мразь сказал, что не поедет, боится. Надо решать.

— Через сколько выезжаете?

— Через два часа. Я сейчас бегу к Гусю. У него старый "москвич". Если заведём — норм. Но если нет...

Зима кивнул.

— Буду готов. Всё?

— Ага, — Турбо бросил окурок в банку. — А ты, брат... выглядишь лучше. Без шуток.

Он ушёл, оставляя за собой запах сигарет и тот момент, когда что-то личное снова стало общественным.

Зима закрыл за ним дверь. Обернулся к ней.

— Хочешь, ляг пока? Я принесу чай. Потом обсудим, как жить дальше.

— Лучше я с тобой. Не хочу за стенкой прятаться. Вечер всё равно будет нервный, да?

— Будет.

— Ну так и будь рядом.

Он подошёл. Целуя её в висок, прошептал:

— Рядом — это уже без вариантов.

На кухне гудел старый холодильник. Сквозь окно пробивался серый, уличный свет —  тяжёлый, как будто даже день не хотел начинаться. Зима зажёг газ, поставил чайник, вытащил из шкафа две чашки. Делал всё автоматически, но внутри гудело — не от событий, от неё. От того, как она смотрела, как держалась за него даже тогда, когда не нужно было держаться.

Она села за стол, в его кофте, волосы ещё мокрые, след на ключице — от его зубов, тёплый, настоящий. Вид у неё был такой, как будто она не просто у него пожила — а навсегда переехала.

— Он в тебя влюблён, — сказала она вдруг, глядя на дверь, за которой ушёл Турбо.

— Турбо? — Зима приподнял бровь, усмехнулся. — Он в себя влюблён. В своё отражение. В свою харизму. В свою же дебильную шапку.

— Ага, — фыркнула она. — Но он всё равно тебя жрёт глазами, как пёс сосиску. Только не влюблённо — а как будто боится потерять.

Он сел напротив, потянулся за сигаретой, но передумал. Взял её пальцы — они были чуть холодные. Сжал.

— Он просто из тех, кто не говорит прямо. Как и все здесь.

— А ты? Ты какой?

Он посмотрел ей в глаза. Не как раньше. Просто — честно.

— Я? Я, наверное, наконец понял, за что стоило держаться всё это время.

Она не ответила. Только чуть накрыла его ладонь своей второй рукой. Так, будто ставила печать. Что-то между ними в этот момент укрепилось — не громко, без свечей и клятв. Просто как бетон: быстро, плотно, навсегда.

Чайник свистнул. Он встал, разлил по чашкам. Кофе — ей, чай — себе. Принёс на подносике, старом, облупленном. И всё равно — было в этом что-то уютное, почти домашнее.

— Значит, ты с ними не поедешь? — спросила она, отпивая осторожно.

— Нет. Слишком много точек риска. Если что — я снаружи, на связи. Но не в тачке.

— Правильно, — кивнула она. — Я бы тебя всё равно не отпустила. Сломала бы что-нибудь, чтобы ты остался.

— Себе или мне?

— Себе. Чтобы ты пожалел и не ушёл.

Он хмыкнул, прикоснулся лбом к её виску.

— И что, думаешь, я бы остался?

— Думаю, ты и так уже остался.

Молчали. Пили. Через полчаса база начинала гудеть — сапоги по полу, ругань, сборы, метал в рюкзаках. Звук готовящегося выезда. Но на кухне всё ещё было другое время. Их время.

Она допила кофе, поставила чашку и осталась сидеть, глядя в окно. Сквозь стекло — хмурый двор, ржавый "Жигуль" под деревом, следы шин на грязном асфальте. Бытие. Сырая, тяжёлая реальность. Но внутри — не дрожь, не пустота. Спокойствие. Странное, тихое, новое. Необъяснимое.

— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — А у вас вообще план есть? Я не про "взять тачку и свалить", а нормальный, по-человечески? Или всё на ходу?

Зима зевнул, потянулся и сел обратно.

— План простой: взять, сдать, заткнуть дыры. Выйти из дефицита. Всё остальное — по ситуации.

— То есть — на авось?

— Не на авось. На опыте.

— Опыт — это хорошо. А если вдруг?

Он кивнул, как будто ждал этого "вдруг".

— Если вдруг — мы уже всё учли. Там не мясо, не перестрелка. Больше — техника. Тупо организованно. Без героизма.

Она повернулась. Локтем упёрлась в стол, подбородок — на ладонь. Смотрела прямо, внимательно, как будто читала между его морщинами.

— Ты же понимаешь, что одна ошибка — и они повалятся, как домино. 

Он не отвёл взгляда.

— Знаю. 

Она не ответила сразу. Взгляд опустила. Потом кивнула. Спокойно. Не как девочка — как та, кто принял. До конца.

Стук в стену — три коротких. Знак. Сбор. Кощей не любил кричать — у него всегда было всё по знакам. Кто не понял — тот не в деле.

— Пошли, — сказал Зима, вставая.

— Куда?

— На выход их проводим. И ты со мной. Без нытья.

— А если я хочу поныть?

— Поноешь потом. Когда вернутся. Если вернутся.

— Ты — жуткий оптимист, — усмехнулась она.

— Я — реалист. А реалистам тяжело, но они живут дольше.

В прихожей — возня. Марат переодевается в старые кроссы, Турбо засовывает под куртку нож. Адидас поправляет шапку, матерясь: мол, если опять эта собака залает, он её сам сожрёт. Кощей стоял у двери и курил прямо в щель — чтобы не было дыма внутри. Все собрались.

Когда Зима с Владой вошли, на секунду наступила пауза. Маленькая, но ощутимая. Все поняли — они теперь не просто "есть". Они вместе. И это теперь надо учитывать.

— Готовы? — Зима коротко глянул на Кощея.

— Угу. По времени чётко. Гусь дал добро. Через сорок минут заходим.

— Жека будет на точке?

— Уже. Примет — всё в тот же день.

— Хорошо, — он кивнул. — Осторожнее.

— Всё, как репетировали, папа, — Турбо хлопнул его по плечу. — Не дрейфь. Вернёмся живыми.

Он бросил взгляд на Владу. Без слов. Но с уважением.

— Ты не переживай. Он тут нужнее, чем с нами.

Она кивнула. Сухо. Но благодарно.

— Знаю.

Марат закинул рюкзак, уже на выходе обернулся:

— Если что — не спасайте нас. Просто мстите.

— Закрой рот, — буркнул Кощей.

Дверь хлопнула. Их не стало.

И в этот момент квартира снова затихла.

Влада села на подоконник, подогнув ноги. Смотрела в пустой двор, где всё было как обычно. Только они — теперь были снаружи.

Зима подошёл, сел рядом. Положил руку на её спину.

— Всё будет. Они опытные.

— А ты не боишься?

Он пожал плечами.

— Привык. Главное — не делать глупостей. Остальное переживём.

Она кивнула. Но взгляд её оставался там — за пределами окна.

— А ты когда-нибудь думал, что всё это закончится?

— Каждый день. Но утром всё равно встаю.

— И ради чего?

Он посмотрел на неё. Долго. И вдруг сказал:

— А раньше — не знал. А теперь — знаю.

Она не улыбнулась. Только кивнула. И склонилась к нему плечом.

Квартира будто впала в дрему. Как только за пацанами закрылась дверь, шум улицы стал глуше, стены — толще, а воздух — чуть плотнее. База всегда жила как улья — кто-то ходил, что-то говорил, гремел крышками или дверями, но сейчас было почти тишина. И тишина эта не гнетущая. Не пугающая. А нужная. Как затяжной выдох.

Зима прошёл на кухню, на ходу закатал рукава. Влада не отставала — сзади, босиком. Волосы собраны кое-как, под глазами чуть синяки, но в этом виде она ему казалась самой живой. Не девочка из новенького телека. Не образ с обложки. А та, с кем можно спокойно промолчать и не чувствовать неловкости.

— У нас есть гречка, тушёнка, немного лука, — он заглянул в старый ящик. — Ну и одна скучающая сковородка.

— Я сейчас расплачусь, — усмехнулась она. — Ты мне тут меню ресторана выкладываешь?

Он бросил на неё взгляд — лукавый.

— Тогда садись. Сейчас будет высокая кухня. По-пацански.

Она подошла, встала рядом. Глянула на стол.

— Можно я нарежу лук?

— Конечно. Только не плачь.

— Смешно. Я от боли не плакала, а от лука тем более не стану, — и всё же, когда начала резать, глаза защипало. — Бля, ну ты понял...

Он только хмыкнул, чистя картошку рядом. Всё это выглядело почти как обычная жизнь. Почти. Только за спиной были сутки ада, и ещё неизвестно, что принесёт ночь.

— Рукам конечно, досталось, — заметила она, указывая ножом на запястья Зимы.
— Болит?

Он пожал плечами.

— Есть щемит, есть жжёт. Неважно. Главное — он больше никого не тронет.

Пауза. Лёгкий запах лука, подогретого на масле, пошёл по кухне. Потом — тушёнка. Потом — гречка.

Она подошла ближе, пока он помешивал на сковородке. Обняла его со спины, прижалась лбом к его лопатке.

В этот момент даже запах лука и пригоревшего масла стал каким-то домашним, почти теплым. Его руки замерли на мгновение, а потом спокойно продолжили движение, будто признав, что теперь все эти мелочи — не просто рутинные дела, а маленькие мосты обратно к жизни.

Они поели прямо на кухне, без скатертей, без церемоний. Прямо с кастрюли, сидя рядом на старых стульях. Потом — молча убрали за собой. В первый раз — не как те, кто прячется от жизни. А как те, кто начал её снова собирать.

Она пила остатки чая, ноги поджала, будто котёнок. Устала, но не вырубалась — мозг работал.

— Скажи, — она посмотрела в потолок, — если вдруг завтра всё развалится... ты успел бы?

— Успел бы что?

— Пожить. Хоть чуть.

Он помолчал. Потом кивнул:

— Сегодня. Вот сейчас. Это — и есть. Немного. Но жизнь.

— Тогда запомни. Не забывай. Даже если завтра опять кровь, бег, мусора, слёзы.

Она встала, подошла, села к нему на колени. Тихо, как будто боялась нарушить момент. Лоб ко лбу. Он провёл пальцами по её щеке.

— Иди, полежи немного. Пока всё тихо.

— Только если ты со мной.

— Ладно. Уговорила.

Они легли. На старый диван, что скрипел на каждом вдохе. Он обнял её сзади. Не как охранник — как дом. Она уткнулась в подушку, но держала его руку, даже во сне.

Часа два ушли в тишину. Без разговоров, без суеты. Зима задремал первым — сжимая в пальцах край её кофты, будто страховку. Влада уснула позже, но глубже. Не дергалась, не хмурилась — как будто внутри что-то выровнялось, хотя бы на время.

Проснулась от шума — не резкого, просто движения. Открыла глаза. Он стоял у окна, курил, полуобнажённый. Сигарета тлела медленно. Плечи напряжены. Вся спина — как карта боёв: синяки, ссадины, шрамы. Но стоял крепко, как будто на нём сейчас держится весь их чёртов район.

— Ты ж говорил, полежишь, — хрипло пробросила она.

Он повернулся, чуть улыбнулся, но устало:

— Привычка. Когда все на там, я не могу спать.

— Боишься?

— Не за себя. За них. 

За окном темнело, и ночь будто села на город, как кошка — медленно, мягко, но с когтями. Влада подошла ближе, обняла его за талию, уткнулась в спину. Сигарета в его пальцах догорела, он выкинул окурок в старую жестянку под подоконником.

— Они вернутся, — сказала она, не как утешение, а как факт.

Он кивнул. И в этот момент — стук в дверь. Не тревожный, не истеричный — свой. Четыре удара, пауза, потом два коротких. Зима мигом ожил — шаг к двери, рука на защёлке. Глянул в глазок.

— Наши, — бросил он через плечо.

Открыл.

Первым ввалился Турбо. Лицо светится, будто ему премию дали, а не с дела вернулся. Под мышкой — пакет с чем-то тяжёлым, судя по звону — металл. Следом Адидас, жующий сухарь, как будто только что из столовой, а не из потенциальной жопы. Марат — с ухмылкой на пол-лица и порванным рукавом. Кощей — как всегда ровный, но в глазах мелькало: да, всё прошло чётко.

— Мам, мы дома! — гаркнул Турбо и тут же сбросил кроссы, едва не задев Владу. — Ой, извините, мадам, не хотел. Просто ноги уже не мои, а советского производства.

— Живы, значит, — сказала она, отступая с прохода. — Даже слишком шумные для раненых.

— Не раненые! — с гордостью кинул Марат. — Даже не зацепило. Только кофта, — он дёрнул разодранный рукав, — теперь мода у меня такая, гранж называется.

— Дебил, — хмыкнул Зима, отходя к столу. — Рассказывайте.

— Всё по плану, — отозвался Кощей. — Гусь встретил, Жека забрал. "Москвич" доехал, хоть и три раза заглох. Без хвоста, без косяков.

— А это чё? — Зима кивнул на пакет у Турбо.

— Бонус! — ухмыльнулся тот. — Там у придурков на складе чайник алюминиевый стоял. Ну как не взять? Ты же любишь кипяток. Вот и будет теперь — с историей.

— И ты ради чайника рисковал операцией?

— Не ради, а мимоходом. С любовью, так сказать.

Влада закатила глаза, но не сдержала улыбку.

— Ну вы и идиоты. Хоть пожрать принесли?

— Угадала, — Адидас достал из внутреннего кармана бублик. Один. И с гордостью: — Трофей. Тёплый ещё.

— Надеюсь, ты сам его и съешь, — отрезал Зима. — Я вам гречки оставил. С тушёнкой. На плите. Подогреете.

— Вот за это мы тебя и любим, — протянул Марат и прошёл на кухню, как домой.

Через пару минут все сидели за столом, ели, жевали, ржали как после удачного футбола. Пахло едой, потом, пылью, металлом — но всё было вперемешку с тем, что нельзя купить: с облегчением. Не умерли, не завалили, не запороли. Живы.

Зима налил себе чай, сел сбоку, наблюдая. Влада присела рядом, положив ладонь ему на колено. Он накрыл её рукой. И не отпускал.

— Ну что, капитан, — Турбо с набитым ртом, — что дальше? Может, отпуск? На юга? Или сразу бизнес откроем: "Греча от Зимы"?

— Ага, и чайник как символ — повесим у входа, — добавил Марат.

— Без меня, — хмыкнул Зима. — Я на завод не подписывался.

— А может, просто поживём пару дней? — спокойно сказала Влада.

И в этот момент все притихли. Потому что она сказала это так просто — будто "пожить" тут не самое редкое и хрупкое состояние. Все кивнули. Без спешки. С полным ртом. Но кивнули.

— Пожить, говоришь... — протянул Турбо, облокотившись на стол и ковыряя ложкой остатки тушёнки. — Звучит красиво. Только у нас "пожить" — это как в лотерею выиграть. Один шанс на миллион.

— Зато мы упорные, — бросил Марат, облизывая ложку. — Даже когда шансов нет, мы всё равно лезем.

— Вы не лезете, вы влетаете, как куры в суп, — фыркнула Влада. — Но сегодня, да... чёрт вас побери, сработали.

— Потому что кто? Потому что мы охуенные, — кивнул Турбо. — И вообще, может теперь какой-то выходной? Или, там... премия? Мне бы хоть шапку новую, а то эта уже пахнет, как свалка.

— Это не шапка пахнет, — усмехнулся Зима. — Это ты.

Смеялись все, как после чего-то тяжёлого, когда наконец можно выдохнуть. В комнате стоял запах еды, тёплого пота и сдержанного счастья. Без громких слов, без "ура", но где-то в воздухе висела простая мысль: они сделали это. И они живы.

— А теперь, — объявил Кощей, поднимаясь, — спать. Всем. Завтра глухой день. Вылазить — только по нужде. Кто хочет — стирается. Кто не хочет — воняет, но молча.

— Как всегда: демократия по-нашему, — пробурчал Адидас, уже стягивая кроссы.

Влада встала, потянулась — ленивая, кошачья. Зима встал рядом.

— И ты отдыхай, — сказал он. — День тяжелый, даже если ты не бегала с ножом.

— Ну, насчёт не бегала... — она лукаво посмотрела на него. — Ты просто не видел.

Он хмыкнул, положил ладонь ей на талию, подтянул ближе. Остальные, притихли, переглянулись — и сделали вид, что ничего не видят.

— А вы, — сказал Турбо, обращаясь уже к ним обоим, — валите отсюда. Реально. Смотрите вы так, будто мы вам мешаем воздухом дышать. Валите, валите, мы как-нибудь без вас до утра доживём.

— Не сомневаюсь, — кивнул Зима. — Только не сломайте ничего, пока доживаете.

— Только моральные границы, брат, только их, — подмигнул тот.

Они с Владой вышли. 

Коридор встретил их приглушённой тишиной и запахом старых досок. Всё ещё был вечер, но тот, который только снаружи. Внутри — время как будто выдохлось и зависло. Ни суеты, ни шума, ни тревоги. Зима провёл ладонью по стене, как будто проверяя — всё ли на месте. Влада шла рядом, босиком, не спеша, будто они не в подпольной базе, а в каком-то забытом дачном доме, где можно снова стать людьми.

— Хочешь кое-что покажу? — спросил он вдруг.

— Если это снова твоя идея связанная "с гречкой", то я откажусь, — зевнула она. — Но любопытно.

Он свернул в боковой проход — туда обычно никто не ходил. Маленькая железная дверь, почти сросшаяся со стеной, закрывалась на щеколду, не на замок. Он её открыл.

— Это типа тайник? — прошептала она.

— Почти. Только тут не патроны и не деньги.

Внутри была комната. Узкая, как саркофаг. Одна лампа под потолком, пыльный стол, два стула. На стене — старое зеркало, треснутое в углу. А на столе — деревянная коробка. Обычная. Но закрытая на хлипкий замочек, как будто в ней не что-то ценное, а просто что-то личное.

— И что это?

Он открыл. Внутри — бумажные фотографии. Настоящие, с заломленными краями. Лица, улицы, пара школьных выпусков. Один снимок — он с Турбо, ещё мелкие пацаны, с грязными руками, в драных олимпийках. Другой — мать. Третий — какой-то подвал, где, судя по датам, они впервые спрятались от ментов после первой серьёзной вылазки.

— Я это всё храню, чтобы не забыть, — сказал Зима, медленно перебирая фото. — Иногда кажется, что мы просто растворились во времени. А это — якорь. Как будто был смысл.

Влада взяла снимок, где он стоял с отцом — строгим, в шинели, с лицом будто вырубленным из дерева. Она повертела его в руках, посмотрела на него, потом снова на фото.

— А теперь ты — как он. Только не в шинели, а в пыльной куртке. Но в глазах то же: "я не рухну, даже если все вокруг лягут".

— Не хочу быть как он, — честно сказал он. — Хочу быть лучше.

Она не ответила. Положила фото обратно. Закрыла коробку.

— Не выбрасывай. Даже если убежим. Даже если всё сгорит. Если сможешь — захвати.

— Ты серьёзно?

— Я серьёзно.

Он вздохнул. Поднялся. Зажёг сигарету, глубоко затянулся.

— Ладно. Покажу тебе ещё кое-что. Но никому не базарь. Даже Турбо.

— Опа. Секретный уровень?

— Ага. Только не падай.

Они поднялись по старой деревянной лестнице, спрятанной в дальнем конце комнаты. Ступени скрипели, будто предупреждали: сюда не ходят просто так. Над головой — тёмный пролёт, запах пыли, рубероида и старого дерева.

— Осторожно, головой не зацепись, — пробормотал Зима, придерживая люк, который открывался наверх.

— Здесь вообще кто-нибудь кроме тебя был? — удивлённо прошептала она, оглядываясь.

— Разве что крысы. Да Кощей пару раз, когда мы радио чинили. А так — нет. Никто сюда не лезет.

Они выбрались на чердак. Пространство было небольшим, но уютным по-своему. Кто-то когда-то прибил деревянный настил, по углам — остатки старых шкафов и ящиков. В одном углу — одеяло, в другом — пара подушек и ящик, служивший столом. Из узкого окошка в крыше виднелись только небо и антенны, да соседские чердаки. Пространство, отрезанное от мира. Свое.

— Добро пожаловать в моё логово, — сказал он, кивая на обстановку.

— Здесь... тихо, — прошептала она. — Прямо как в капсуле. Ты как будто мир выключил.

— Иногда это единственный способ не свихнуться.

Она подошла к окошку, глянула вниз. Ничего не видно — только крыши, небо, чуть дрожащие антенны.

— И ты сюда приходишь, когда совсем жопа?

— Сюда я прихожу, когда хочу, чтобы меня не искали.

Он бросил на настил одеяло, сел, прислонившись к стене.

— Только не смейся, но я иногда здесь ел один, когда с пацанами не мог за стол сесть. Слишком много рёва, крика, шума. А тут — тишина.

Она села рядом. Обняла его за талию. Он положил руку ей на плечо, крепко, почти машинально.

— Можно остаться тут ненадолго? Просто... ничего не делать.

— Это и был план.

Они сидели так молча. Чердак дышал древесиной и временем. Всё было далеко: шум подъезда, гомон снизу, хлопки дверей, даже их прошлое. Здесь не было времени. Только он, она, и крыша над головой.

— Слушай, — сказала она, не открывая глаз. — А ведь если крыша течь не начнёт, я б тут вообще жила.

Он усмехнулся.

— Будем считать, что ты уже прописана.

Он поднялся, протянул руку к одному из ящиков, откинул старое одеяло — под ним лежал пыльный, но рабочий кассетник. Маленький, с облупленным логотипом "Весна". Рядом — коробка с кассетами, каждая подписана криво, по-пацански: "Кино", "Машина времени", "Queen", "Мимино", "Тот самый Мюнхгаузен".

— Ты что...? — она потрясённо оглянулась. — У тебя культура?!

Он пожал плечами

— И ты всё это прячешь? От своих?

— Им не надо. Им проще в карты, в драку, в водку. А мне — иногда нужно сюда. Не как бойцу. А как... просто человеку.

Она села на пол, взяла одну кассету.

— А можно включить?

Он щёлкнул кнопки. Магнитофон треснул, зашипел, и через секунду из динамика — хрипловатый голос:

"Кончится лето, и с тобой, и со мной,И эта песня тоже кончится —А пока давай лежать,И не думать, кто из нас главный."

Влада прикрыла глаза, прислонилась к нему. Он сел рядом, вытянул ноги, положил руку ей на бедро. Кассетник гудел, как старый друг, музыка лилась в потолок, в балки, в сам воздух.

— Когда-то мечтала жить под музыку, — тихо сказала она. — Чтобы не фоном, не где-то "там", а прям вот как часть дня. Как запах кофе. Как голос рядом.

— Так живи, — сказал он. — Здесь можно.

— А ты? Какую песню бы себе выбрал, если навсегда?

Он задумался. Потом пожал плечами.

— Не знаю. Может, чтоб без слов. Чтобы только гитара. Чтобы не мешала думать.

— Или наоборот — чтоб не давала.

— Вот это — да, — кивнул он.

Они помолчали. Лежали под покосившейся крышей, и сквозь щели в досках просачивался вечерний свет — неровный, но всё же живой. Иногда скрипел дом. Иногда — колёсико в кассетнике. И всё.

— Эй, — сказала она вдруг, поднявшись на локоть. — А ты меня сюда не просто так привёл?

— В смысле?

— А вдруг это не логово? А твой личный... портал? Как в фильмах. Типа, кто сюда зашёл — уже не выйдет прежним.

Он усмехнулся.

— Значит, ты уже изменилась?

— Нет. Я просто впервые не хочу никуда больше идти. Даже вниз.

— Это и есть самое главное.

Музыка продолжала играть. Потом она села на него сверху, как будто из этой чердачной комнаты можно было сделать новый мир. Без беготни. Без выстрелов. Без Турбо, Кощея, грязных улиц и мусорских жигулей.

— Давай просто сегодня тут, — прошептала она. — И пусть всё обвалится — позже.

— Договорились. 

Зима не двигался. Лежал, глядя в потолок с потрескавшейся побелкой. А она — устроилась на нём, подбородком к груди, глазами в его глаза. Волосы мягко падали на его грудь, кофта спадала с плеча, и от этого всего было не жарко, а спокойно. Как будто тело знало: здесь тебя не тронут.

— У тебя ресницы длинные, — прошептала она. — Не думала, что скажу это мужику, но... они как у подростка.

— Ты серьёзно? — фыркнул он.

— Абсолютно. У тебя вообще лицо, когда не в щетине, — как у парня с последней парты, который молчит, но все знают, что у него история.

Он усмехнулся. Потянулся, провёл пальцем по её шее — легко, лениво.

— Ты когда так смотришь, я забываю, как дышать.

— А я не смотрю. Я просто... в тебя упала, понимаешь?

Он ничего не сказал. Просто прижал её ближе, обнял крепко, будто чувствовал — она сейчас рассыплется, если не держать.

Она уткнулась лбом в его шею, прошептала:

— Я ведь думала, что уже всё. Что во мне ничего не осталось — ни веры, ни тепла, ни желания. А теперь — смотри. Я здесь. С тобой. И всё во мне снова живое.

Он кивнул. Не вслух, а в сердце. Потом снова поднялся и пошел к кассетнику.

Он вставил кассету — без подписей, без обложки, просто из коробки. Щелчок. Прогудело. И вдруг — первые аккорды. Плавные, немного глухие, как будто гитара звучит через стену.
«Я хочу быть с тобой» — "Наутилус Помпилиус".

Она вздохнула. Почти незаметно, но глубоко. Словно внутри кто-то задел нерв.

«Я хочу быть с тобой...И я буду с тобой...» — строчки шли небрежно, будто между прочим, но каждая — будто по ребрам.

Она подошла ближе. Осторожно. Тихо, как только она умела.
Обняла его сзади, положив щеку на спину, туда, где когда-то билось сердце совсем другого человека. Сейчас — только он. Только здесь. Только этот вечер, эта песня.

— Не пафосно? — прошептала она.

Он ответил не сразу.

— Нет. Просто вовремя.

«Я так хочу быть с тобой...

Я буду с тобой...»

Мир за окном — другой. Пыль, бетон, темные окна, чужие судьбы. А у них — ничего своего, кроме вот этой комнаты под крышей и кассеты с голосом Бутусова.

Он повернулся. Смотрел прямо. Не снизу вверх, не сверху вниз — на равных. Как смотрят те, кто уже многое потерял, но не хочет потерять последнее.

Влада села, обняв колени, смотрела на него так, будто только что увидела его в первый раз.

— Ты же не сентиментальный. Как ты вообще такие песни слушаешь?

— А ты думала, я что, по «Арии» молился?

— Я думала, ты в наушниках сидишь под «Танцуй пока молодой», и ножи точишь.

— Так и было. Пока не появился кто-то, из-за кого захотелось не только выжить, а... остаться.

Она прикусила губу, подошла к нему, встала на цыпочки и медленно поцеловала — без слов, без спешки. Как будто время замедлилось.

А потом они легли обратно. Ничего больше не говоря. Просто слушали старую песню, которая звучала, как будто её написали под этот чердак, под этот вечер, под них.

И за пределами их укрытия начиналась глубокая ночь. Город жил. Кто-то кричал из окна, где-то гавкала собака, мимо проехала машина с разбитым глушителем. Но всё это было «там». А здесь — была романтика, старая "Весна", кассета на повторе, и два человека, которые наконец-то перестали убегать.