Холодный огонь в венах | Зима

Некоторое время они так и сидели. Молчали. Она обнимала его не как девочка, которой страшно, а как та, кто наконец-то выбрался из тьмы — и теперь боится отпустить свет. Он гладил её по спине, по спутанным волосам. Руки у него были жёсткие, сбитые, с порезами — но в них было тепло. Настоящее.

— Надо умыться, — сказал он спустя время, почти шёпотом. — Хочешь я помогу?

Она чуть качнула головой.

— Не, я сама.

Сказала твёрдо, но голос выдал усталость. Не телом — всем внутри. Он кивнул.

— Тогда пошли.

Она встала не сразу. Сначала медленно, осторожно, будто боялась, что ноги подведут. Он хотел подхватить, но она сделала шаг сама. Только на втором — чуть пошатнулась. Он не дал ей упасть. Молча подхватил. Не как хрупкую — как свою. Без «можно?» и «давай помогу» — просто взял на руки. Так, как должен был с самого начала.

— Вахит, — хрипло выдохнула она, чуть вскинув брови.

— Молчи, — бросил он. — Мне так легче.

Она не сопротивлялась. Только прижалась щекой к его плечу. Легко, без слов.

В квартире было тихо. Все сидели по углам — кто курил, кто молчал. Пацаны отводили глаза. Только Кощей смотрел прямо — коротко, хмуро, но без вопросов.

В душе было сыро. Плитка под ногами холодная. Зеркало запотело от предыдущей влаги, но сквозь него всё равно проглядывали тени. Он аккуратно поставил её на ноги, придерживая за талию.

— Сама справишься? — спросил негромко.

— А ты прям будешь стоять и смотреть? — поддела она, уставшая, но с искрой в голосе.

— Нет. Подожду за дверью. Только крикни, если что.

— Я ж не поскользнусь, бабка я что ли, — хмыкнула она. — Иди уже.

Он вышел, прикрыл дверь, но не ушёл далеко. Облокотился на косяк, опустив голову. Руки в кровь, на костяшках свежие раны. Сердце билось, будто гнал его кто-то. И всё равно — впервые за всё это время он чувствовал, что она рядом. Целая. Пусть внутри и поломано — но целая.

Из-за двери слышалась вода. Больше — ничего. Ни стонов, ни всхлипов. Сильная, упрямая — как всегда. Только эта тишина казалась какой-то слишком... ровной.

Когда она вышла — волосы мокрые, кофта с запахом базы и порошка — он взглянул на неё и сразу понял: она всё ещё держится. Не потому что легко. Потому что не может иначе.

— Ну что? — спросила она, тронув каплю у виска. — Похожа на человека?

Он смотрел на неё пару секунд. И вдруг сказал:

— На моего человека — да.

Она усмехнулась. Криво, с теплотой. Подошла ближе. Он не двинулся. Она уткнулась лбом ему в грудь, задержалась так.

Он провёл рукой по её спине.

— Пошли, тебе нужно отдохнуть.

Комната была полутёмной, пахла табаком и чем-то домашним — то ли старой подушкой, то ли пледом, который никто не стирал месяц. Она залезла под одеяло, будто в убежище. Он сел рядом, на краешек. Хотел уйти, но она положила руку на его бедро. Тихо. Без просьбы, но ясно.

Он сидел рядом, осторожно. Её дыхание стало ровным почти сразу, а пальцы всё ещё держали его футболку — будто на всякий случай.

Через пару минут она уснула.

Среди пацанов в это время — тишина.  Живое, плотное молчание. В комнате перегар, сигаретный дым, шорохи одежды. Турбо лежал на полу, покуривал, глядя в потолок. Марат сидел на подоконнике, ногой постукивал по батарее. Кощей стиснул зубы, смотрел в пустую чашку. Адидас стоял, прижавшись к косяку, и медленно мял пачку.

Они не обсуждали. Не комментировали. Не поднимали вопрос в лоб. Но он висел в воздухе.

После того, что случилось — вопрос был один.

И никто не знал, как подступиться к Зиме с этим. После всего.

— Ну что думаете? — пробросил Турбо, хрипло, почти себе под нос.

Кощей глянул на него, не мигая.

— А чего думать? Вопрос — когда он скажет.

— И что скажет, — добавил Марат.

Адидас бросил смятую пачку в угол, глянул в окно. За стеклом — ночь, в которой теперь что-то переломилось. Что-то сгорело дотла.

— Он сам начнёт. Когда будет готов.

И снова — тишина. Но на этот раз не пустая. Просто ждут. Потому что всё ещё впереди.

Утро вломилось не солнцем — гулом в голове. Не городским шумом — а той тишиной, в которой слышно, как болит тело.

Было часов шесть. Холод ещё висел в бетонных стенах, как будто ночь зацепилась за потолок и не хотела уходить.

Зима открыл глаза не сразу. Он лежал на спине, не двигаясь, глядя в потолок, в тот самый, который он тысячу раз видел. Но сегодня в этом потолке что-то изменилось. Воздух был другим. Тяжёлым, но живым. Рядом спала она.

Малая свернулась клубком под одеялом. Лицо чуть сморщено, волосы раскиданы по подушке, как будто ветер прошёлся. Щека упиралась в край его футболки. Спала глубоко — без движений, без дерганья. Как будто всё внутри выгорело, и осталась только тишина.

Он медленно вытащил руку из-под её плеч, аккуратно, чтобы не разбудить. Плед подтянул повыше. Задержался на секунду — смотрел на неё. Долго. Потом встал, накинул старую кофту и вышел на кухню.

Окно было запотевшим. С улицы тянуло влагой, той липкой, утренней, что будто стекает по позвоночнику. Он достал сигарету, чиркнул зажигалкой — с первого раза. Вдохнул резко. Дым лёг в лёгкие тяжело, как пыль после драки.

На плите закипала вода. Старый чайник дрожал, как больной, но работал. Он открыл банку с заваркой, кинул в кружку пару ложек — крепкий, чёрный, как его мысли.

Дверь поскрипывает — не громко, но достаточно. Он не поворачивается — уже знает, кто.

— Как спал? — голос Турбо с хрипотцой, сонный, но в нём уже сквозит то, ради чего тот вышел.

Зима не отвечает сразу. Только подаёт ему кружку. Вторая — себе.

Турбо делает глоток, кривится. Крепко. Но молчит. Постоял с ним рядом. В тишине.

— Щас опять я буду козлом отпущения. — Хмыкнул он через паузу. — Как всегда.

Зима медленно тянет дым. Молчит.

— Просто слушай, ладно? — Турбо смотрит прямо, не сбивается. — Мы вчера молчали. Никто не посмел выдохнуть этот вопрос. Картина... ну, сам понимаешь. Когда ворвались — всё неясно было. Мутно.

Он кивнул в сторону комнаты.

— Но ты пойми, Вахит, мы ж не звери. Нам не пофиг. У каждого в голове один и тот же вопрос. И я щас могу промолчать, как все, сделать вид, что не было ничего. Или спросить. Спокойно. Как брат. До того, как кто-то другой ляпнет. Или, не дай Бог, при ней.

Зима резко повернулся.

— Уймись, — голос ровный, но в нём сталь. — И не вздумай. Ни слова при ней. Ни намёка, понял? Всё обошлось.

Турбо замер.

— Ты уверен?.. — тише.

— Своими глазами видел, Турбо. Своими руками держал. Всё, — он выдохнул. — Жива. Не тронута. Но это не значит, что вы все теперь можете ходить вокруг неё, как акулы вокруг крови.

Он встал ближе, почти в упор.

— Остальным тоже скажи. Пусть рты закроют. Раз и навсегда. 

Турбо кивнул. Не сразу. Но уверенно.

— Мы все тоже за неё. Просто не знали, как спросить. А ты молчал.

— Я и сейчас молчу. Значит — не время.

— Ну и ладно, — хрипло выдохнул Турбо. — Время — оно ж всё равно придёт. Вопрос только — кто рядом будет, когда оно придёт.

Он затушил окурок в крышке от банки. Повернулся. Вышел в коридор, оставив за собой запах утреннего табака, чая и недосказанности.

Зима остался на кухне. Опёрся о подоконник, смотрел в мутное стекло. И впервые за ночь позволил себе одно: немного выдохнуть.

База начинала просыпаться, как старая собака — неохотно, с рыками, с треском половиц и звуком зевающих стен.

Прошлой ночью на ней сгорело что-то большее, чем очередной урод. И хотя об этом никто впрямую не говорил, все чувствовали — воздух стал другим. Густым. Заряженным. Как перед грозой.

Турбо вернулся на кухню с кривой ухмылкой и моментально врубил свой обычный режим:

— Где эта шалава с "пятёрки"?! Обещала товар подвезти вчера ещё, а в итоге — воздух и влажные мечты.

Адидас уже сидел за столом, ковыряя ножом старую разделочную доску.

— Она слетела, — буркнул. — Её менты зацепили. Стационарка, походу.

— За что? — удивился Турбо, взяв бутер с чёрным хлебом.

— За то, что ты ей доверился, — ответил Кощей, появляясь в дверях с бутылкой воды. Он выглядел как будто не спал — и вряд ли спал.

— Ну чё, значит, пролетели с партией? — Маратка щёлкнул пальцами, как будто подводил итог. — Минус два дня, минус поставка.

— Минус бабки, — уточнил Адидас.

Повисла пауза. Турбо выдохнул, откинулся на спинку табурета.

— Хрен с ней. Есть ещё одна маза. Жека с Осипенко шепнул — вторая смена у склада сейчас почти пустая. Тупо сторож и собака. А в контейнерах — техника. Не новая, но с завода. Можно скинуть быстро.

— Он чё, сам туда лезть будет? — поднял бровь Кощей.

— Он наводит. Мы — делаем. Стандарт. Сторожа надо снять тихо, собаку чем-то усыпить.

— Ты усыпляй, — хмыкнул Адидас, — а я потом буду усыплять Жеку, если окажется, что там телевизоры девяносто первого года.

— Нет, Жека чётко говорил — видал коробки, маркировка свежая, "Витязь", "Горизонт", пара японок.

— Бабки нужны, — сказал Кощей спокойно. — И не просто нужны, а сейчас. Мы на взводе, район гудит, надо шум перебить деньгами. Много кому должны. Менты после вчерашнего могут нюхать воздух. Надо от них отмазки. Надо кормить всех.

Он кинул взгляд на Зиму, который всё это время молча пил чай у окна.

— Ты чего молчишь?

Зима не сразу ответил. Сделал глоток, прикрыл глаза. Потом поднял взгляд:

— Мы идём. Но по-моему — вчетвером.

— Без тебя? — Турбо удивился.

— Я на базе.

Кощей кивнул.

— Ладно. Маратку вместо тебя везём. Он лёгкий. Через забор лезть не трудно.

— Ещё надо тачку, — добавил Адидас. — Крытую. Не "РАФик", тот засветился.

— Возьмём "Жигу" с Львиным. Он должен. Давно.

— Только его не забудь предупредить, чтобы потом не визжал, — хмыкнул Турбо. — А то опять начнётся: "Меня подставили, я думал просто прокатиться".

— Прокатим, — сказал Кощей. — И не по району.

— Куда сбывать будем? — спросил Маратка.

— У Мани есть точка. Он сейчас принимает всё, что включается. Смотрит — не смотрит, ему по херу. Переплавляет, по деталям скидывает.

Турбо зевнул.

— Ладно. Склад — это тема. Давайте готовим. Я после чая бегу смотреть на место. Потом вечером — выезд.

— Главное — тихо, — сказал Зима. Голос был ровный, но с нажимом. — Не дай бог кто-то рявкнет или фонариком мигнёт. Ни шума. Ни беготни. Осторожнее.

— Ага, понял, — Турбо усмехнулся. — Одна ночь — и ты стал, как мой дед: "Тихо, без криков, никуда не лезь, не забудь шапку".

Зима не улыбнулся. Только выдохнул.

— Эта одна ночь кое-чему учит.

Турбо посмотрел на него чуть внимательнее. Потом кивнул. Без шуток.

— Лады. Поняли. Работаем тихо. Слаженно. Как всегда.

Кощей встал, посмотрел на всех.

— Вечером собираемся. У каждого должен быть чёткий план. Мелочей не будет. Промах — и нас найдут. Никому не хочется лечь под каток, особенно сейчас.

Все кивнули. Тишина повисла — не тревожная, а рабочая. Знакомая. Та, после которой уже не треплются — а просто делают.

Зима снова потянулся за сигаретой. Через дверь слышалось еле заметное движение в комнате — Малая начинала просыпаться. Он бросил взгляд туда, потом — на чайник. В голове мелькнуло: "Ща кипяточку сделаю ей, пусть горячее будет."

Комната дышала тишиной. Не гробовой, не давящей — тёплой, человеческой. Сквозь щель в занавеске пробивался свет — тусклый, с улицы, жёлтый от фонаря, который не выключали уже лет десять. Пахло чаем, сигаретным дымом и чуть-чуть — пылью с батареи.

Влада пошевелилась.

Сначала — еле заметно. Пальцы сжались в простыне, потом разжались. Веки дёрнулись, глаза приоткрылись, но тут же снова сомкнулись — не от сна, от нежелания впускать в себя мир. Она дышала неглубоко, будто боялась лишний раз напрячь рёбра. Всё тело отзывалось тупой болью, как будто её прошили свинцом и зашили обратно.

Но боль была где-то на фоне. Заткнута чем-то большим. Она просто лежала. Не думала. Не анализировала. Просто существовала. Минуту. Две. Слушала, как там, за стеной, поскрипывают половицы, как кто-то шумит кружкой по столу. Значит, не сон.

Медленно приподнялась. Спина ныла, но двигаться могла. Голова тяжёлая, как будто в ней провели стройку. Потянулась к старой кофте, что лежала на спинке стула. Натянула на себя, с усилием. Потом штаны. Потом — встала. Аккуратно, будто это была не её база, а чужой порог.

На кухне её встретил свет и запах чая.

Зима сидел у окна. Окурок в пепельнице. В руках кружка. Увидел её, сразу отложил — без слов, но так, как будто ждал.

— Живая, — пробормотала она. — И, кстати, голодная.

Он встал, подошёл. Хотел что-то сказать, но она махнула рукой:

— Не начинай. Если скажешь "иди полежи" — швырну кружкой. Если скажешь "сядь" — тоже. Просто... побудь рядом, ладно?

Он молча достал тарелку. Поставил хлеб, колбасу, немного тушёнки с вечера. Всё просто, по-базовому. Но тепло. Как дома.

Она ела молча. Неспеша. Прожёвывала, как будто за этим стояло что-то большее, чем просто голод. Потом поставила вилку и подняла взгляд.

— Я слышала, Турбо с кем-то спорил. Склад?

Он прищурился.

— Уши остались острыми.

— Да мне и шороха хватает. Когда вы так тихо, значит, не для ушей. Можете не скрывать — мне же не пять лет. Я в теме. Просто скажи, опасно?

— Любая работа — опасна.

— Серьёзно. — Она глянула прямо. В голосе не было нытья, только усталость и принцип. — Мне нужно знать. Я уже была там, где "всё под контролем".

Он сел рядом, налил ей чай. Руки у него были крепкие, но не напряжённые. Только взгляд стал чуть темнее.

— Мы идём аккуратно. Без показухи.  Просто — нужно вернуть бабки. И встать на ноги. После вчерашнего всё качнулось.

— Ты не идёшь?

— Не иду. Остаюсь с тобой.

— Вахит... — она выдохнула, — я справлюсь. Не держи меня, как хрустальную. Я не такая.

Он кивнул.

— Я знаю. Но не хочу, чтобы тебе снова пришлось держаться на одной злости. Пока ты просто побудь. А дальше — будет видно.

Она не спорила. Только потянулась к его ладони и провела пальцем по костяшкам, на которых осталась засохшая кровь.

— Не отмывается?

Он усмехнулся.

— Уже не отмоется, наверное.

— И не надо. — Она вздохнула. — Пусть остаётся. Как память, что мы не развалились.

Потом она встала, подошла к окну. За окном — тусклый, грязноватый рассвет. Двор ещё спал. Город ещё не начал жужжать.

— Мне надо в душ, — сказала она, бросив взгляд через плечо. — А ты, если хочешь, жди меня с сигаретой.

Он молча кивнул.

Она ушла, оставив за собой еле уловимый запах — улицы, крови и жизни. Зима стоял у окна, докуривал, чувствуя, как будто стены базы впервые за долгое время стали немного светлее....

В душевой плитка старая, местами пошарпанная, зеркало мутное, кран чуть капает — но вода горячая, и это уже роскошь. Влада стояла у раковины, склонившись, руки мокрые, футболка свисает с плеча. Пар окутывал всё помещение, будто защищая её от остального мира.

Дверь открылась без стука. Он. Вахит. Вошёл тихо, как всегда — будто чувствовал, когда можно. В руках — чистое полотенце, и старая его кофта, которую она любила таскать на себе. Он остановился в дверях, оглядел её — и ничего не сказал. Только взгляд у него был такой, что язык сам лишний.

— Заходи, если не боишься, — бросила она, даже не оборачиваясь.

Он прошёл внутрь, закрыл за собой дверь. Пар обволакивал и его — как будто тут воздух был другой, тише, медленнее.

Она повернулась. Футболка прилипла к телу. На бедре — след, ещё с прошлого вечера, уже подсох. Под глазом синяк. Но глаза — живые. Острые. Знакомые до боли.

— Хотела сама. Но, походу, у меня руки чуть не отвалятся, — сказала она, глядя на него снизу вверх.

Он кивнул. Подошёл ближе. Не хватал. Не лез. Только аккуратно коснулся её плеча, стянул с неё футболку через голову. Медленно. Почти церемониально. Не как мужик, что торопится. А как тот, кто понимает, с чем сейчас соприкасается.

Тело у неё было в следах. Царапины, синяки, ссадины — она не жаловалась, но кожа говорила за неё. Он провёл пальцами вдоль позвоночника. Лёгкое движение — будто не трогал, а проверял, цела ли.

Она чуть вздрогнула. Но не от страха. От близости. От того, как он это делал.

— Всё нормально, — выдохнула она, чуть откидываясь спиной к нему. — Не хрустну.

Он снял с себя майку. Потом штаны. Остался за ней — голый, тёплый, живой. Обнял сзади. Руками скользнул по её животу, положил подбородок на плечо.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я не железная, Вахит, — ответила она, но голос был спокойный. — И ты — не псих. Не надо бояться прикасаться.

Он развернул её к себе. Лоб к лбу. Она смотрела ему в глаза, прямо. Настоящая. Он скользнул пальцами по её щеке, зацепил подбородок.

— Пошли, — сказал. — Вместе.

Она не ответила. Только шагнула вперёд. К нему.

Он открыл воду. Горячая, пар снова окутал всё. Она забралась первой. Он — за ней. Они сели напротив. Он смотрел, как капли скатываются по её ключицам, как на коже остаются следы от горячей воды.

Она взяла губку. Намылила. Потом протянула руку:

— Дай.

Он подался вперёд. Она проводила по его плечу, по шее, по груди. Медленно. Как будто рисовала им обоим новую карту тела — ту, где нет больше боли. Только касания. Тёплые. Медленные. Живые.

Он взял губку. Начал с её рук. Потом — грудь. Осторожно. Почти боясь. Но она не отводила взгляда. И в этом взгляде было что-то дикое. Чистое. Как будто она сейчас не мылась — а сжигала весь тот страх, что в ней остался.

Пальцы у него скользнули ниже. Живот. Бедра. Но не грязно. Не похотливо. С трепетом. С уважением к её боли, к её силе. Она притянулась ближе, прижалась к нему лбом.
Он вдохнул её запах — кожу, мокрые волосы, мыло вперемешку с чем-то родным, их.

Она скользнула на него. Села сверху, на коленях, обняла его руками, ногами. Движений было мало. Это не было как раньше — не было секса ради страсти. Это было медленно. Глубоко. Почти как дыхание. Они были близко. Очень. Без слов. Без спешки.

Он провёл рукой по её спине, потом — ниже. Она чуть дрогнула, но не остановила. Напротив — будто сама потянулась ближе, плотнее. Она скользнула по нему вниз — и он вошёл в неё, осторожно, медленно, как будто боялся сломать то, что и так еле держится.

Она вдохнула. Глубоко. Зажмурилась от того, как сильно всё это чувствовалось. Не только внутри — во всём. В шее, в пальцах, в животе. Казалось, даже сердце сжалось и разжалось сильнее.

Он не двигался сразу. Ждал, пока она примет. Пока перестанет дрожать. Она сама задала первый ритм — лёгкое покачивание бёдер. Медленно. Почти невидимо. Только тихий всплеск воды выдавал, что что-то происходит. И её дыхание.

Он гладил её — спину, рёбра, ключицы. Целовал в шею, туда, где кожа тонкая и пульсирует. В ухо. В висок. Лоб. Не пропуская ни одного миллиметра. Как будто очищал её от всего, что к ней прикасалось раньше.

Она шептала что-то ему в плечо — неразборчиво, но важно. Дыхание сбивалось. Иногда она зажимала его спину ногтями — не от возбуждения, от чувства. Словно хваталась, чтобы не утонуть. Он отвечал движениями — медленными, глубинными, будто не трахал её, а входил в саму её суть. Чтобы остаться.

Они не торопились. Вообще. Никто не гнал. Время будто выключилось. Только пар. Вода. Плеск. И тишина, в которой было больше, чем в сотне слов.

Он чувствовал, как она всё глубже проваливается в него. Как с каждым движением сходит напряжение с её плеч. Как в теле, покрытом синяками, появляется жизнь. Не яркая — тёплая. Медленная. Своя.

Она положила лоб ему на плечо. А потом — шею. А потом прижалась всем телом. Словно хотела в него спрятаться. Дыхание её участилось. Плечи вздрагивали. Он только держал — крепко, но нежно. Не ускоряя. Не срываясь.

Он не спрашивал, хорошо ли ей. Он чувствовал. Она не просила нежности. Она в ней купалась.

Когда всё закончилось — они просто сидели. Она на нём. Он — в ней. Долго. Не разжимая рук. Не убирая лба с её лба. Вода уже остывала, но было тепло.